Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

В том же письме ливонский магистр поясняет причину подготовки русскими наступательной операции, о чем ему сообщил нарвский хаускомтур. «Мы неукоснительно придерживаемся мира с ним (великим князем. — М. Б.), и сам князь нам приказывал сказать, что хочет до конца сохранять его (мир. — М. Б.), потом же они захотели что-то сотворить (tho donde willenn hebbenn) с этими [ливонскими] странами, и намереваются обвинить эти страны в том, что их крепость была захвачена шведами… Поэтому-то мы должны пребывать в таком сильном напряжении… и ежедневно и ежечасно ожидать их нападения»[1022]. В одном из писем верховному магистру Плеттенберг посетовал, что в то время, как он заботится, чтобы «русские не нашли нового повода [обвинять] нас в том, будто мы первыми нарушили мир и крестоцелование», жители Нарвы «этого, к сожалению, не приняли во внимание»[1023]. Судя по всему, обвинение в адрес граждан Нарвы имело под собой основание.

По русским летописям, весной 1497 г. Иван III действительно готовился выступить в поход, но на Швецию. Неточность известий, полученных магистром Плеттенбергом от его служащих в Нарве, скорее всего, объясняется ограниченностью возможностей разведки. Она предоставляла ордену качественную оперативно-тактическую информацию о положении дел в приграничной части новгородских и псковских земель. Однако отсутствовала постоянная и эффективная резидентура в Москве — там не было повседневного общения русских и ливонцев, а также антимосковского настроя части населения. Сведения из столицы поступали только через посланников, которые использовали для их сбора случайные возможности. Вот почему мы не можем с уверенностью, присущей зарубежной историографии, утверждать, что в конце XV в. Иван III действительно замышлял войну против Ливонии. Плеттенберг был неплохо осведомлен о положении дел на русско-ливонской границе, но, не имея источника в русском политическом и военном руководстве, при оценке ситуации опирался на данные тактической разведки и свое собственное восприятие. Между тем надо учитывать, что в конце 90-х гт. XV в. внимание великого князя Московского было приковано и к другим проблемам — как внутриполитическим (семейный заговор 1497 г., коронация внука Дмитрия в 1498 г., передача прав наследования стола княжичу Василию), так и международным (обострение отношений с великим князем Литовским Александром, очередная «замятия» в Казанском ханстве). Что же касается концентрации русских войск близ ливонской границы, то она соответствовали политике давления, которая являлась основой стратегии Ивана III при разрешении внешнеполитических задач. Испомещение в Новгородской земле многочисленного московского дворянства создавало условия для ее осуществления. Слухи о готовящемся вторжении русских в Ливонию могли распространяться новгородской оппозицией, поскольку атмосфера страха перед «русской угрозой», воцарившаяся в Ливонии, обеспечивала ей в лице ливонских ландсгерров потенциальных союзников против Москвы. Впрочем, это соображение лишь гипотеза.

Тем временем русско-шведский конфликт близился к завершению. Зимой 1496/1497 г. шведы не смогли произвести нападение на русскую территорию, как было задумано, — Стен Стуре не собрал необходимого войска[1024]. Однако и Ивану III не суждено было очередной раз пройти по шведской территории огнем и мечом. В Казани «шибанский царь Мамук со многою силою» при поддержке мурз сверг московского ставленника Мехмет-Амина, и туда пришлось перебросить часть войск из-под Новгорода. Вместо Даниила Щени главнокомандующим был назначен новгородский наместник Яков Захарьевич, но так и не выступил в поход. В марте 1497 г. Московское государство и Швеция заключили мир. По мнению Плеттенберга, «произошло это, вероятно, из-за большого нашествия татар (durch grossen betrangk der Tattern), захвативших Казань (Casannd), Нижний Новгород (Nyzenawgarden) и Вятку (Vettky), которые они либо удерживают, либо сожгли и разрушили»[1025]. Все, что происходило вдалеке от русско-ливонской границы, доходило до Ливонии в искаженном виде. «Далее следует побеспокоиться о том, — продолжал ливонский магистр, — что Русский закончит дело с татарами, как это произошло со шведами, чтобы потом отправиться в эту страну (Ливонию. — М. Б.) и исполнить замышленное в отношении ее»[1026].