Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В «Рассуждении о родительской власти» Десницкий опирался на знания о римском семейном праве, полученные от Миллара и Смита, однако они послужили ему материалом для размышлений об исторических связи между частной и общественной властью в Риме и других странах. Его рассуждение было пронизано неявной, но мощной критикой самодержавия, которая проявилась в трех аспектах. Десницкий провокационно отождествил абсолютную отцовскую власть с «самодержавием»; связал с ней же «противные натуре» закабаление и рабство; провел параллель между римской и российской имперской властью. Конечно, отношение Десницкого к самодержавию было неоднозначным. Он порицал римское республиканское правление как нестабильное и беспорядочное, что усиливало его скепсис по отношению к европейским торговым республикам. В то же время он восхвалял Екатерину за «матернее попечение» об учебных заведениях, за покровительство искусствам и наукам и старания о «совершенстве юношества российского» [Десницкий 1952а: 234]. Если не обращать внимания на эту двусмысленность, Десницкий считал, что суеверное, ничем не обоснованное почитание абсолютной власти сохранилось и в современную эпоху. По его логике, российский абсолютизм был «пережитком» исторического прошлого. Кроме того, рудименты древних, менее просвещенных времен нашли свое отражение в российском семейном праве, а также в крепостном праве – системе принудительного труда, которую в своем рассуждении о римском праве он связывал с абсолютной родительской властью. Трудно не прийти к выводу, что размышления Десницкого о римском семейном праве послужили ширмой для его критики самодержавия и крепостного права.

«Слово» Десницкого 1768 года дополнило его «Представление», поданное Уложенной комиссии, предложив философское и историко-правовое обоснование совмещению монархии и раздельных ветвей власти. Вслед за Блэкстоном, Милларом и Смитом он критиковал любое тираническое правительство. Подобно Смиту, он подчеркивал, что укоренившаяся иррациональная привычка почитать сильных, элегантных и богатых играла на руку единоличному правлению и деспотическим олигархиям. Он соглашался с Милларом и Смитом в том, что основами хорошего современного правительства являются правосудие и торговля. Вслед за Блэкстоном и Смитом он утверждал, что правосудие подразумевает признание естественных и приобретенных прав. Как Миллар и Смит, он считал, что с развитием правосудия и торговли абсолютная власть должна постепенно уступить место не столь насильственному, более свободному и просвещенному общественному порядку. Он, по-видимому, разделял идею Блэкстона о том, что сочетание представительных институтов и монархии, как в Англии, предпочтительнее произвола, царившего на европейском континенте, в том числе в России. Вслед за Милларом он полагал, что коммерческие общества защищают от попрания личных прав, развивая в купцах дух независимости от правительства.

Политическая мысль Десницкого в 1768 году не сводилась ни к механическому изложению взглядов Адама Смита на политическую экономию, ни к нетворческой переработке историко-социологической концепции исторического прогресса Миллара, как полагают некоторые исследователи. Десницкого также нельзя отнести к строгим приверженцам шотландского Просвещения, хотя он, очевидно, многим обязан Миллару и Смиту. Его скорее следует рассматривать как молодого русского правоведа, ученика шотландцев Миллара и Смита, а также англичанина Блэкстона. Отметим, что концепция разделения властей у Десницкого во многом была связана с Блэкстоном, но также исходила от Монтескьё, на чей «Дух законов» он ссылался в «Представлении» и чье увлечение британскими институтами утвердило Десницкого в предпочтении смешанной монархии.

Скорее всего, содействие Десницкого работе Уложенной комиссии лишь озадачило большинство ее делегатов. Они были верны самодержавию без рассуждений, а знание иностранных правовых кодексов было минимальным. Ученые ссылки Десницкого на римское право, его неявная критика самодержавия и крепостного права, рассуждения о торговых республиках, комментарии к «Теории нравственных чувств» Смита были для них птичьим языком. Труднопонятность Десницкого для большинства делегатов может объяснить снисходительное молчание Екатерины по поводу его теоретизирования. Она наверняка понимала, что ученое красноречие Десницкого не окажет практического воздействия на комиссию, а потому его можно оставить без внимания, а «Представление» отправить пылиться в государственный архив.