Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Однако взгляды Десницкого не был полностью производны и «предсказуемы». В лекции 1772 года «Юридическое рассуждение о вещах священных, святых и принятых в благочестие» он отмечал, что римляне обожествили политический порядок, объявив трибунов и посланников «священно-святыми и не оскорбляемыми», то есть защищенными от народной критики. Он отметил, что римляне объявили «святыней» свои гражданские законы, и это установление перешло в христианское законодательство [Щипанов 1952, 1: 245–246]. Российские правовые кодексы не признавали городские стены или ворота священными по римскому образцу, но запретили неуважительное отношение к суду и законам. В российских законах, как и в римских, запрещались хула и поношение императора [Щипанов 1952, 1: 247–248]. Десницкий явно считал подобные религиозные законы неуместными в «современном» обществе. «В последующие времена и при возвышающемся просвещеннейших народов состоянии, – писал он, – такие средства правление оставляет и на место сих приемлет строгость и святость законов как несравненно действительнейшие способы к восстановлению порядка, тишины и спокойствия в обществе» [Щипанов 1952, 1: 249]. Десницкий признавал, что «чувствование своея должности в человечестве и уважение принятых для поведения правил» необходимо для жизни в обществе [Щипанов 1952, 1: 254], но хотел обосновать это уважение страхом перед «бесчестнейшей смертью», а не христианской моралью как таковой [Щипанов 1952, 1: 256]. Десницкий разделял идею «Теории нравственных чувств» Смита о том, что естественная юриспруденция и религиозные кодексы поведения приводят в целом к одним и тем же представлениям о добродетели и уважении к законам. Однако в России, как наблюдал Десницкий, религиозные запреты подавляли политическую критику. Поэтому, несмотря на историческую ценность законов, сакрализующих политический порядок, он считал их неприемлемыми в современности. Он нащупывал путь к такому взгляду на право, при котором религия принадлежала бы частной жизни, а публичная сфера оставалась бы нейтральной по отношению к вере. Это был узкий путь верующих христиан, которые в публичной сфере вели себя как светские люди.

Лекция Десницкого о собственности также была новаторской, поскольку в ней он отошел от механической схемы исторических стадий, которую отстаивал ранее. Четыре общественных типа (охотничье-собирательский, скотоводческий, земледельческий, торговый) были представлены как идеальные: в каждом логически возникло свое понятие собственности. В течение двух тысячелетий, по мере того, как эти идеальные типы сменяли друг друга, развивались более «современные» и «совершенные» понятия собственности. Новаторство Десницкого заключается в том, что эти идеальные типы общества иногда исторически пересекались. Так, в феодальной Европе аграрное общество, основанное на постоянном землевладении, сосуществовало с коммерческим обществом, основанном на обмене [Щипанов 1952, 1: 284–286]. В России сосуществовали зачатки современного торгового общества, устоявшееся, но теоретически менее развитое «феодальное» аграрное общество и небольшие скотоводческие народы на южных окраинах империи. Каждое общество придерживалось своего типа собственности и своих обычаев владения. Идея Десницкого об одновременном сосуществовании в империи различных и в теории несопоставимых типов общества указала путь к дилемме, с которой впоследствии столкнулись российские народники и марксисты, пытавшиеся сформулировать единую программу политических действий в государстве, которое было одновременно «отсталым» и «современным», «феодальным» и «капиталистическим».

Конечно, Десницкий не трактовал коммерческое общество так же, как русские XIX века или даже как Адам Смит в «Богатстве народов». Для Десницкого торговое общество – это любой социальный порядок, основанный на закрепленной собственности, торговле и денежном обмене. Эта концепция не совпадает ни с саморегулирующимся производственным устройством Смита, основанном на разделении труда, ни тем более с динамичным эксплуататорским капитализмом Маркса. Кроме того, как отмечает Грацианский, Десницкий вслед за Смитом и Дэвидом Юмом исповедовал унитарную природу человека [Грацианский 1984: 92]. Исходя из этой концепции, люди по сути одинаковы, даже если они по-разному организуют свои сообщества. Десницкий отверг идею пластичности человека, которую Маркс позже сделал ключевой в своей антропологии. Если бы Десницкий развил свои идеи о неизменной человеческой природе и множественности социальных порядков, он мог бы создать идею человека как нравственного существа, способного преодолевать различия между традиционными и современными обществами, не ощущая противоречивости этих «переходов». Это было бы интересной отправной точкой для новой теории.