Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В декабре 1768 года, когда Екатерина распустила Уложенную комиссию, Новиков, по всей видимости, решил оставить как военную, так и государственную службу. Нам ничего не известно о мотивах этого решения. Макогоненко пишет, что «подать в отставку в двадцать четыре года, после работы в Комиссии было актом большой принципиальности, было своего рода общественной демонстрацией», расценивая этот шаг Новикова как разрыв с правительством [Макогоненко 1951: 107–108]. Вполне возможно, что Новиков разочаровался в Екатерине, которая созвала Комиссию с большой помпой – лишь для того, чтобы распустить ее, без разработки нового свода, без решения проблем русской жизни, которые волновали Новикова. С другой стороны, Новиков мог направить свое разочарование на тех делегатов, поведение которых сделало задачи комиссии невыполнимыми. Каковы бы ни были причины его отставки, Новиков занялся изданием сатирических журналов. Первый из них, «Трутень», выходил с мая 1769 по апрель 1770 года, второй, «Пустомеля», – с июня по июль 1770 года, третий, «Живописец», – с апреля 1772 по май 1774 года, и четвертый, «Кошелек» – с июня по июль 1774 года.

Сатирические журналы Новикова долгое время были предметом споров. По мнению Макогоненко, «Трутень» был создан с целью выступить с обличением пороков государственной системы: на его страницах выставлялись на посмеяние продажные судьи, воеводы-взяточники, самодуры-помещики. С журналом Екатерины «Всякая всячина» «Трутень» даже вступил в полемику, которую Макогоненко расценил как личные нападки Новикова на императрицу. В его интерпретации сатира Новикова была не чем иным, как «антиправительственной программой», «борьбой оппозиционной русской литературы с Екатериной» [Макогоненко 1951: 127, 141]. Совсем иную интерпретацию сатиры Новикова предложил У. Гарет Джонс, который видел в Новикове не политического журналиста, а моралиста в духе английских писателей Джозефа Аддисона и Ричарда Стила, редакторов «The Spectator» («Зритель»). Джонс утверждал, что, издавая «Трутень», Новиков следовал примеру самой Екатерины, и приемы «Зрителя» адаптировал к мировоззрению Екатерины [Jones 1984: 27]. Поэтому, по мнению Джонса, «полемика между “Всякой всячиной” и “Трутнем” не обязательно означает реальный разрыв между Екатериной и Новиковым» [Jones 1984: 26].

Какие вывод можно сделать на основании дискуссии о новиковском «Трутне»? Во-первых, следует отметить, что ни в «Трутне», ни в позднейших дневниках Новикова нет прямых свидетельств его личной неприязни к императрице. В 1774 году он даже опубликовал «Оду Ея Величеству Екатерине Великой», в которой прославлял ее за «иройский дух»[78]. Кроме того, в упомянутой Макогоненко полемике между «Всякой всячиной» и «Трутнем» императрица не называлась по имени. Новикову могло быть неясно, участвовала ли сама императрица в том или ином выпуске «Всякой всячины»: статьи обычно выходили без указания авторства. Читатели «Всякой всячины», скорее всего, знали только, что журнал издавался с благословения Екатерины, но не обязательно были в курсе, что она писала для него отдельные статьи[79]. Конечно, Новиков мог из своих источников знать или догадываться об участии императрицы во «Всякой всячине», но для подтверждения этого нам не хватает достоверных свидетельств. Во-вторых, Новикову, безусловно, была близка публицистическая программа «Всякой всячины», и он должен был воодушевиться тем, что Екатерина поощряла подобные издания, иначе он не взял бы на себя труд издавать «Трутень» и три последующих журнала. Кроме того, журналы Новикова принадлежали к тому же жанру, что и «Всякая всячина», то есть подражали «Зрителю» Аддисона и Стила, а также немецким морализирующим еженедельникам. Настоящее различие между «Всякой всячиной» и «Трутнем» заключалось в тоне, в глубине сатиры и в допустимости личных выпадов на их страницах. В пятом номере «Трутня» за 1769 год высказывается мнение, что «всякий, кто терпит пороки, не поддается искуплению» [Берков 1951: 58]. При этом отвергается позиция «Всякой всячины», где предлагалось снисходить к аморальным поступкам как к «слабостям», а не как проявлению глубоких нравственных пороков, подлежащих порицанию, de haute en bas [Всякая всячина 1769–1770: 139–140]. И «Всякая всячина», и «Трутень» работали в рамках одного жанра и общей парадигмы, но один из них выдержан в легкой тональности, а другой более серьезен. Эта разница обусловлена литературно-общественной направленностью журналов. Нравоучительный придворный журнал, звучащий резко и угрожающе, распугал бы читателей. Сатирический журнал для публики, издателю которого было 26 лет, не мог позволить себе выглядеть «мягким» или «легкомысленным», даже ставя себе задачу развлечь и наставить читателя.