Россия. Путь к Просвещению. Том 2

По выезде моем из сего города я останавливался во всяком почти селе и деревне, ибо все они равно любопытство мое к себе привлекали, но в три дни сего путешествия ничего не нашел я, похвалы достойного. Бедность и рабство повсюду встречалися со мною во образе крестьян. Непаханные поля, худой урожай хлеба возвещали мне, какое помещики тех мест о земледелии прилагали рачение. Маленькие покрытые соломою хижины из тонкого заборника, дворы, огороженные плетнями, небольшие адоньи хлеба, весьма малое число лошадей и рогатого скота подтверждали, сколь велики недостатки тех бедных тварей, которые богатство и величество целого государства составлять должны.

В каждой деревне путешественник спрашивал о причинах бедности. «И слушая их ответы, к великому огорчению, всегда находил, что помещики их сами тому были виною. О человечество! тебя не знают в сих поселениях. О господство! ты тиранствуешь над подобными себе человеками» [Берков 1951: 295].

Далее в «Отрывке» описывается деревня под названием «Разоренная», с улицей, покрытой грязью и тиной, со зловонными и полными мух избами, голодными младенцами и детьми, боявшимися барских побоев. Путник, которому стало дурно от деревенского зловония, попросил воды из колодца, но обнаружил, что она скверная. «Помещики, сказал я, вы никакого не имеете попечения о сохранении здоровья своих кормильцев!» [Берков 1951: 295–297].

Во второй части «Отрывка» противопоставляются праздность господ и трудолюбие крестьян. Хозяева были «люди праздные, скучающие драгоценностию времени, потеряв сей день бесполезно, возвращались на ложе свое спокойными и радовались, что один день убавился из их века». Крепостные, напротив, всю неделю собирали урожай на барских полях, а собственное зерно могли собрать лишь в воскресенье. Когда путешественник предположил, что в воскресенье они будут отдыхать, крестьяне воскликнули: «И, родимой!.. как не роботать в воскресенье! Помолясь Богу, не што же делать нам, как не за роботу приниматься, кабы да по всем праздникам нашему брату гулять, так некогда бы и роботать было? Ведь мы, родимой, не господа, чтобы и нам гулять, полно того, что и они гуляют» [Берков 1951: 330–332].

Среди всех статей Новикова «Отрывок» сильнее прочих осуждает крепостное право. Фон Герцен заявлял: «В русской литературе это яростное обличение барской жестокости 20 лет оставалось уникальным, до “Путешествия из Петербурга в Москву” Радищева» [Herzen 1975: 197].

Если верить редакционной заметке Новикова в 13-м выпуске «Живописца», многие дворяне остались «недовольны» первой частью «Отрывка», «будто сей листок огорчает целый дворянский корпус». Очевидно, Новиков был встревожен этой негативной реакцией, отчего и стал настаивать, что «Отрывок» направлен не против всего дворянства: в нем «описан помещик, не имеющий ни здравого рассуждения, ни любви к человечеству, ни сожаления к подобным себе, и следовательно описан дворянин, власть свою и преимущество дворянское во зло употребляющий» [Берков 1951: 327–329].

Журналы Новикова стали вехой в истории русской литературы. Они появились в то время, когда сама императрица поощряла сатиру, направленную на «слабости» дворянской элиты. Однако его публикации расширили рамки социальной критики, выдвинув обвинения против взяточников, льстивых придворных, судейского произвола и злых помещиков. По форме сатира Новикова была скорее нравоучительной, чем политической. Тем не менее она имела и политические последствия: она подхватила и пронесла до начала 1770-х годов требование реформ, выраженное некоторыми делегатами Уложенной комиссии.

Судя по тиражам, «Трутень» имел успех: выходило от 1200 до 1440 экземпляров каждого номера, по сравнению с 1000 экземпляров «Всякой всячины». Возможно, «Трутень» принес Новикову около 1300 рублей прибыли в первый год издания – и это в то время, когда большинство помещиков крестьян получали со своих земель менее 200 рублей годового дохода [Herzen 1975: 214–217]. Журналистика Новикова доказала, что в России конца XVIII века существовал спрос на сатиру, нравоучения и политику. По сути, его журналы проверили на прочность ограничения, наложенные Екатериной на общественные дискуссии, показав, что в России были сотни читателей, готовых воспринимать критику чиновников, общественных институтов и основных направлений социальной политики.