Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Решение Радищева перевести эту работу интересно по двум причинам. Во-первых, Радищев должен был знать, что существует более ранняя редакция произведения Мабли о Греции, где он защищает монархию: Мабли предварил издание 1766 года предисловием с осуждением своих прежних выводов[84]. Переводя издание 1766 года, а не его раннюю редакцию, Радищев, таким образом, намеренно шел на риск выдать себя как сторонника республиканского правления, а не монархии. Однако следует отметить, что симпатии Мабли к республиканскому правлению были небезусловными: он считал, что республики могут быть поражены коррупцией и пасть жертвой внутренних раздоров, а в монархии возможно и мудрое правление. Следовательно, перевод Радищевым работы Мабли не обязательно означает, что Радищев поддерживал республику, а не благоустроенную монархию.

Во-вторых, в середине третьей книги «Размышлений о греческой истории» Радищев сделал сноску, в которой изложил свои взгляды на деспотию и происхождение общественного строя. Исследователи часто ссылаются на эту сноску при анализе политических взглядов Радищева, поэтому приведем ее полностью. Мабли писал о Филиппе Македонском и греческих республиках:

Каково Македонии состояние ни было, но болезни ея не были неизцелимы, как то были болезни Греции. Филипповы предшественники не царствовали над своими подданным со властию слепою и неограниченною, человечество в Персии унижающею; а как Монархии не прешли еще в самодержавство, отъемлющее у души все ея пружины, то гражданин соблюдал чувствование добродетели и мужества, а государь созидал, если хотел, народ совсем новый. Народ, навыкший повиноватися без малодушия, не будучи сам свой законодатель, никогда не противится примеру своих государей [Радищев 1941, 2: 282].

При переводе этого отрывка Радищев использовал «самодержавство» как русский эквивалент слова «despotisme». В сноске Радищев пишет:

Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, извет общия воли, не имеет другаго права наказывать преступников опричь права собственныя сохранности. Если мы живем под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно; но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народнаго общества [Радищев 1941, 2: 282].