Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Автор поэмы предвидит день, когда «узурпатор» предстанет перед судом того самого народа, от имени которого он правил. В строфе 23 стихотворец укоряет Оливера Кромвеля за уничтожение свободы Англии, но и превозносит его за то, что он положил конец тирании короля Карла: «Но научил ты в род и роды, / Как могут мстить себя народы, / Ты Карла на суде казнил». Этот отрывок часто интерпретируют как оправдание революционного насилия, но его суть – защита закона от тирании короля и от народной революции. В строфе 34 автор восхваляет Джорджа Вашингтона как воплощение свободы, представив его в облике воина. Здесь снова можно увидеть призыв к революции, но с теми же основаниями этот фрагмент допускает трактовку в смысле защиты прав человека от узурпации монархами. В строфе 40 автор категорически осуждает римских полководцев Мария и Суллу, которые пришли к власти, «возмутивши спокойство шаткое римлян, в сердцах пороки возродивши» В завершение автор сетует, что несвободна и его собственная страна. Но оставлять ее он не хочет, желая лишь, чтобы на его могиле было написано: «Под игом власти, сей, рожденный, / Нося оковы позлащенны, / Нам вольность первый прорицал».

Из стихотворения Радищева трудно вычленить четкую политическую программу. Автор порицает тиранию, в том числе российскую, но не отвергает монархию как таковую. Критику в адрес Мария и Суллы можно небезосновательно понять как симпатию к Римской республике: этих военачальников, внесших нестроения в Римскую республику, часто считают предвестниками цезаризма. Похвала в адрес Джорджа Вашингтона знаменует явное неприятие британского колониализма и поддержку североамериканской республики. И все же, как может подтвердить любой внимательный читатель политических трактатов XVIII века, предпочтение республики перед монархией в них не является безусловным, хотя авторы могут одобрять республику в тех или иных исторических обстоятельствах.

От радищевской оды веяло пьянящим воздухом радикального Просвещения, который навевал мечты о свободе даже в России. Однако препятствия на пути к свободе были определены вполне реалистично: цари-самодуры, самозваные патриоты (Марий, Сулла, Кромвель), услужливые церкви, проповедующие «слепую веру». В 10-й строфе автор приглашает читателей:

Воззрим мы в области обширны,Где тусклый трон стоит рабства.Градские власти там все мирны,В царе зря образ божества.Власть царска веру охраняет,Власть царску вера утверждает;Союзно общество гнетут[Радищев 1949: 424].

В этом отрывке безошибочно можно было узнать петровскую Россию, с ее тесным взаимным переплетением церковной и светской властей. Радищев, по сути, отверг византийскую теорию «симфонии», на которой во многом держалась политическая традиция Московского государства.

В 1789 году Радищеву исполнилось 40 лет. Хотя к тому времени он то и дело выражал свое недовольство режимом (в переводе Мабли, в кратком анонимном эссе о патриотизме и в неопубликованной оде «Вольность»), он, судя по всему, все еще трудился на систему, к которой испытывал отвращение. Один немецкий дипломат, встречавшийся с ним по делам, описывал его как молчаливого, «погруженного в себя» человека, «который поглощен какой-то задачей и будто не замечает, что происходит вокруг» [Lang 1959: 122]. У Радищева была репутация умного и честного человека. Кое-кто из друзей знал о том, что он порицает некоторые направления политики правительства, но из покровителей никто не догадывался о том, насколько сильно он разочарован общественным устройством. Как и многие другие русские интеллигенты, оказавшиеся в ловушке системы, которую они считали нравственно неприемлемой, Радищев держал свои глубочайшие убеждения при себе, пока, наконец, не смог больше сдерживаться. В середине 1789 года он получил от цензуры разрешение на публикацию своего «Путешествия из Петербурга в Москву». Удалось это лишь потому, что по форме книга напоминала обычный путевой очерк, а цензор, видимо, оказался слишком ленив, чтобы прочитать ее.