Россия. Путь к Просвещению. Том 2

После 1780 года Радищев прочитал работу аббата Рейналя с критикой колониализма и рабства «Философская и политическая история двух Индий» (первое издание, 1770). Издание 1779 года было сожжено в Париже как подстрекательская книга. Радищев был поражен тем, как Рейналь защищает антибританское восстание американских колонистов и осуждает принудительное рабство, в том числе русское крепостное право. Радищев также внимательно отнесся к критике Рейналя в адрес Петра I и Екатерины II, особенно к замечанию, что Петр завещал своим преемникам «гнусную и пагубную идею, что подданные – ничто, а государь – всё» [Lang 1959: 110–111]. В связи с этим интересно прочитать радищевское «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске» (написано в 1782 году, опубликовано анонимно в 1790 году). В письме он сдержанно хвалит Петра Великого: «И хотя бы Петр не отличился различными учреждениями, к народной пользе относящимися, хотя бы он не был победитель Карла XII, то мог бы и для того великим назваться что, дал первый стремление столь обширной громаде [России], которая яко первенственное вещество была без действия». Однако тут же Радищев добавляет: «И я скажу что мог бы Петр славнея быть, возносяся сам и вознося отечество свое утверждая вольность частную». Письмо завершается двусмысленным пассажем, в котором то ли оправдывает Петра, то ли завуалированно отвергает самодержавие: «…но если имеем примеры что Цари оставляли Сан свой дабы жить в покое; что произходило не от великодушия, но от сытости своего Сана; то нет и доскончания мира, примера может быт[ь] небудет чтобы Царь упустил добровольно что ли из своея власти, седяй на Престоле» [Радищев 1949: 204].

В конце 1780-х годов Радищев написал две работы, в которых выразил свои уже созревшие политические убеждения. В первой, под названием «Беседа о том, что есть сын отечества» (1789), он утверждал, что патриотами нельзя считать ни крепостных, ни их угнетателей. Крепостные «не суть члены государства, они не человеки, когда суть не что иное, как движимые мучителем машины, мертвые трупы, тяглый скот». Но патриот также не «тот поднимающий величавым образом на твердь небесную свой взор, попирающий ногами своими всех, кои находятся пред ним, терзающий ближних своих насилием, гонением, притеснением, заточением, лишением звания, собственности, мучением, прельщением, обманом и самым убийством» [Радищев 1949: 262, 264]. Настоящие патриоты, по мнению Радищева, честны, законопослушны и добродетельны, пребывают в «беспрерывном благотворении роду человеческому, а преимущественно своим соотечественникам» [Радищев 1949: 265–269]. Он, безусловно, подразумевал, что простые люди, как и образованная российская элита, должны стремиться к тому, чтобы стать «истинными сынами отечества». Таким образом, идея патриотизма у Радищева была скорее всеобще-«демократической», чем исключительно-сословной. В философском смысле его определение патриотизма почти на столетие предвосхитило нигилистическую доктрину рационального эгоизма, согласно которой этически оправданным является только то решение, которое принимается ввиду общего блага человечества.

Вторым значимым произведением Радищева 1780-х годов стала ода «Вольность», отрывки из которой он включил в «Путешествие из Петербурга в Москву». В полном виде она не публиковалась до 1906 года. В ней автор воспевает вольность «дар небес благословенный» и храм закона, который полагает «конец невинности бедам». Стихотворец предлагает относительно традиционную концепцию законных целей государства:

Равенство в обществе блюсти,Вдовицу призирать и сиру,От бед невинность чтоб спасти;Отцем ей быть чадолюбивым,Но мстителем непримиримымПороку, лжи и клевете;Заслуги честью награждати,Устройством зло предупреждав,Хранити нравы в чистоте[Радищев 1949: 426].

Свободе в стихотворении угрожает «чудовище ужасно, / Как гидра, сто имея глав», которое «Призраки, тьму повсюду сеет, / Обманывать и льстить умеет / И слепо верить нам велит» [Радищев 1949: 423]. «Чудовище» – это узурпатор, который отнял престол у народа, навязал ему рабство, хвастаясь перед своими подданными: «Где я смеюсь, там все смеется; / Нахмурюсь грозно, все смятется; / Живешь тогда, велю коль жить» [Радищев 1949: 425].