Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Читатели Радищева наверняка задавались вопросом, есть ли вообще надежда на реформы, если политическая система страны такова, как он ее описывает: порочная, кровавая тирания. В «Путешествии из Петербурга в Москву» путешественник не дает прямого ответа на этот вопрос, но дважды касается его в рассуждениях. Во-первых, путешественник придает большое значение уничтожению цензуры. Ее истории посвящена самая длинная глава в книге, озаглавленная «Торжок». Путешественник отмечает, что греки подвергали цензуре труды пифагорейцев, а римские императоры сжигали крамольные тексты, в том числе христианские Евангелия. Христианские монахи ввели современную книжную цензуру в попытке ограничить доступ мирян к знаниям, чтобы укрепить свою религиозную и политическую власть над обществом [Радищев 1949: 142–152]. Путешественник был рад, что в 1694 году книжную цензуру отменило английское правительство, а в XVIII веке свободу печати провозгласили две американские колонии. Во Франции цензурные правила продолжали существовать до 1789 года, однако были совершенно неэффективны, поскольку книги на французском языке печатались в Голландии, Швейцарии и Германии. Российский цензурный режим облегчало разрешение правительства частным лицам иметь собственные печатные станки. Путешественник приветствует победоносное шествие разума, считая, что рано или поздно оно приведет к полной отмене цензуры по всей Европе и в обеих Америках.

Чтобы приблизить этот день, путешественник перечисляет свои возражения против вмешательства государства в книготорговлю:

Ценсура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от чего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть малолетные, незрелые разумы, которые собою править не могут [Радищев 1949: 139].

Помимо инфантилизации русских мыслителей, цензура «может величайший в просвещении сделать вред и на многие лета остановку в шествии разума; запретит полезное изобретение, новую мысль и всех лишит великого» [Радищев 1949: 140]. Путешественник призывает читателей не беспокоиться об опасности безбожных книг:

Если безумец в мечтании своем, не токмо в сердце, но громким гласом речет: «несть Бога», в устах всех безумных раздается громкое и поспешное эхо: «несть Бога, несть Бога». Но что ж из того? Эхо – звук; ударит в воздух, позыбнет его и исчезнет. На разуме редко оставит черту, и то слабую; на сердце же никогда. Бог всегда пребудет Бог, ощущаем и неверующим в Него.

Путешественник утверждает, что пустые слова бессильны: «Слова не всегда суть деяния, размышлении же не преступлении» [Радищев 1949: 141].

Путешественник отмечает, что «робкие правительства не богохуления боятся, но боятся сами иметь порицателей». Сторонники цензуры полагают, что вольнодумцы, бросающие вызов Всемогущему Богу, не воздержатся и от порицаний в адрес нелегитимного правительства. Ошибка в этих рассуждениях, по мысли путешественника, заключается в предположении, что цензура может спасти плохое правительство. Властям лучше направить свои силы на справедливое правление, а не на введение цензуры. «Буде власть шествует стезею, ей назначенной, то не возмутится от пустого звука клеветы, яко же Господь сил не тревожится хулением. Но горе ей, если в жадности своей ломит правду. Тогда и едина мысль твердости ее тревожит, глагол истины ее сокрушит, деяние мужества ее развеет» [Радищев 1949: 142–143].