Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Позже в своей книге Радищев еще раз повторил слово «чудовище», на этот раз в седьмой строфе оды «Вольность», которую он цитирует в тексте: «И се чудовище ужасно, / Как гидра, сто имея глав… / Призраки, тьму повсюду сеет, / Обманывать и льстить умеет / И слепо верить всем велит» [Радищев 1949: 164–165]. Это чудовище Радищев соотносит с беззаконием, суеверием, невежеством, тиранией и крепостным правом. Комментатор «Путешествия» заметил, что Радищев сделал свое чудовище еще более страшным, чем Цербер, приписав ему 100 голов вместо трех [Светлов 1949: 516]. Описывая крепостное право в главе «Хотилов», Радищев снова дает отсылку к «чудовищу», когда говорит о том, чтобы «положить предел стоглавному сему злу» [Радищев 1949: 122]. В другом фрагменте «Путешествия» Радищев назвал екатерининский режим «мягкосердечным правлением» [Радищев 1949: 59], но этот эпитет не в силах перевесить характеристику власти той эпохи как тирании «чудовища».

Уподобление «чудовищу» тирании и социального неравенства было у Радищева не просто литературным приемом: оно логически вытекало из нравственной цели его книги. Путник посмотрел вокруг – и его душа «страданиями человечества уязвлена стала». Посмотрев внутрь себя, он понимает, что «бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы». Он утешает себя надеждой, что язвы общества можно исцелить, если только люди научатся видеть вещи такими, какие они есть. «Отыми завесу с очей природного чувствования – и блажен буду», – восклицает путешественник [Радищев 1949: 39].

Из этого вывода вытекает метод наблюдения путешественника: он размышляет над повседневными событиями, пока не уяснит их нравственное значение, а затем «раскрывает» его читателям, которые, если бы могли видеть ясно, были бы в состоянии понять его и сами. Так, в главе «Любани» путешественник узнает, что у крепостных, которые шесть дней в неделю работают на господина, для работы на себя остаются только воскресенье и ночи. Он понимает, что крепостные «в законе мертвы, разве по делам уголовным», и поэтому крестьянин попадает в поле зрения правительства «когда нарушает союз общественный, когда становится злодей». Путешественник признается: «Сия мысль всю кровь во мне воспалила… Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва я не заплакал» [Радищев 1949: 45–46]. В главе «Чудово», где рассказывается о бессердечном начальнике, оставившем без помощи судно, потерпевшее крушение у берегов Кронштадта, друг путешественника, Челищев, кричит этому начальнику: «Должность ли твоя людей убивать, скаредный человек?» Потрясенный его поведением, Челищев «волосы драл с досады». Когда его петербургские знакомые защищают начальника, Челищев навсегда расстается со столицей, обещая: «Не въеду николи в сие жилище тигров» [Радищев 1949: 52–53]. «Возможно ли… – говорит он, – что в наш век, в Европе, подле столицы, в глазах великого государя совершалося такое бесчеловечие!» В главе «Хотилов», где рассказывается о попытке изнасилования крепостной девушки, убийстве отца насильника крестьянами и последующем их осуждении, друг путешественника Крестьянкин в глубине души оправдывает убийц: «Сердце мое их оправдает, опираяся на доводах рассудка, и смерть асессора, хотя насильственная, есть правильна» [Радищев 1949: 89].

Того же метода путешественник придерживается и в главе «Спасская полесть», которая начинается с рассказа о несправедливости по отношению к мелкому чиновнику, а заканчивается знаменитым сном о страннице-Истине, которая открывает ослепленному монарху правду о его правлении. Истина советует монарху:

Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твоя, ведай, что той есть твой друг искренний. Чуждый надежды мзды, чуждый рабского трепета, он твердым гласом возвестит меня тебе. Блюдись и не дерзай его казнити, яко общего возмутителя. Призови его, угости его, яко странника. Ибо всяк, порицающий царя в самовластии его, есть странник земли, где все пред ним трепещет [Радищев 1949: 65].

Острое нравственное чувство путешественника, его стремление облегчить людские страдания побуждают его клеймить «чудовищами» виновников общественных бед, испытывать жгучий стыд за крепостное право, отчаиваться из-за неисполнения чиновниками их обязанностей, поддерживать крестьян, убивающих жестоких господ, приветствовать критиков режима. Глубокие нравственные переживания и искренний тон путешественника заставляют читателя поддаться очарованию книги.