Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Замечания путешественника о цензуре предназначались для глаз императрицы, которая в своем «Наказе» призывала к свободе в России. Радищев надеялся уничтожить тиранию в России, взывая к совести тирана. Такова же была тактика Андрея Курбского в XVI веке, протопопа Аввакума в XVII веке и будущих поклонников Радищева, декабристов, в XIX веке. Тактика была нерабочей, но в случае Радищева она по крайней мере обосновывала нравственно привлекательную возможность быстро устранить несправедливость мирными и законными средствами. Стоит отметить, что некоторые элементы аргументации Радищева против книжной цензуры напоминали доводы «Ареопагитики» Джона Мильтона (1644). Мильтон также указывал, что к цензуре редко прибегали в Греции и Риме; подчеркивал религиозное происхождение «современной» цензуры; видел в цензуре опеку над гражданами. Он писал, что цензура, хоть и не способна предотвратить устной передачи неортодоксальных религиозных идей, но пытается помешать шествию разума – цензор «убивает самый разум, убивает как бы зримый образ Божий». Однако Радищев пошел дальше Мильтона, видя в атеизме мелкое досаждение для правительства, а не смертельную угрозу. Уверенность Радищева, жителя XVIII века, в торжестве разума была чужда Мильтону, чья жизнь прошла среди религиозных распрей.

Второй раз путешественник неявно касается возможности покончить с тиранией в главе «Крестьцы», где он описывает слезное расставание между добродетельным отцом и двумя его сыновьями. Бо́льшую часть главы отец рассказывает, как он воспитывал детей, и по какой причине избрал именно такой способ воспитания – по образцу, рекомендованному в «Эмиле» Руссо (1762). Он намеревался воспитать в детях не только физическую силу и интеллектуальную дисциплину, но также добрый характер и гражданскую нравственность. Отец признается путешественнику, что избрал метод Руссо, несмотря на жуткие перспективы, открывающиеся перед его сыновьями в России:

Тысячу против одного держать можно, что изо ста дворянчиков, вступающих в службу, 98 становятся повесами, а два под старость или, правильнее сказать, два в дряхлые их, хотя нестарые, лета становятся добрыми людьми… Скажи поистине, отец чадолюбивый, скажи, о, истинный гражданин! не захочется ли тебе сынка твоего лучше удавить, нежели отпустить в службу? [Радищев 1949: 93].

Через несколько страниц после этого рассуждения об угрозах добродетели, которыми чревата государственная служба, следует совет отца сыновьям:

Понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, то исполнение ее ничем не долженствует быть препинаемо. Небреги обычаев и нравов, небреги закона гражданского и священного, столь святые в обществе вещи, буде исполнение оных отлучает тебя от добродетели…

Не дерзай никогда исполнять обычая в предосуждение закона. Закон, каков ни худ, есть связь общества. И, если бы сам государь велел тебе нарушить закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и обществу во вред. Да уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает; тогда повинуйся, ибо в России государь есть источник законов.

Но, если бы закон или государь, или бы какая-либо на земли власть, подвизала тебя на неправду и нарушение добродетели, пребудь в оной неколебим. Не бойся ни осмеяния, ни мучения, ни болезни, ни заточения, ниже самой смерти. Пребудь незыблем в душе твоей, яко камень среди бунтующих, но немощных валов. Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою; и, если предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты поживешь на памяти благородных душ до скончания веков [Радищев 1949: 103].