Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Более века внимательные читатели Радищева спорили о том, выступал ли он за постепенную отмену крепостного права правовыми средствами или за его уничтожение путем революционного насилия[89]. В 1980-е годы выдающийся историк права П. С. Грацианский утверждал, что Радищев в своем «Путешествии» одновременно защищал «программу-минимум» реформ и «программу-максимум» народной революции и народного правления [Грацианский 1984: 218–228]. К. Ю. Лаппо-Данилевский утверждает, что Радищев использовал свою книгу как средство передачи различных мнений об отмене крепостного права: например, другу Радищева А. Р. Воронцову Лаппо-Данилевский приписывает программу постепенного освобождения, изложенную в главах «Хотилов», «Выдроспуск» и «Медное». Лаппо-Данилевский указывает, что через десять лет после выхода книги Радищева, став при Александре I государственным канцлером, Воронцов изложил собственный план постепенного освобождения крепостных в двух документах: «Грамота российскому народу» (1801) и «Размышление о непродаже людей без земли» (1802) [Лаппо-Данилевский 2008: 224–232][90]. Признавая, что в своей книге Радищев основное внимание уделяет воронцовскому плану постепенного освобождения крестьян, Лаппо-Данилевский рассматривает отрывки из оды «Вольность» в главе «Тверь» как свидетельство в пользу революционного порыва Радищева[91].

Грацианский и Лаппо-Данилевский по-разному интерпретируют не столько идеологию Радищева, сколько авторский замысел «Путешествия из Петербурга в Москву». Грацианский, очевидно, предполагал, что Радищев излагал собственную точку зрения, желая передать в книге свою сложную социально-политическую программу во всех ее нюансах. Лаппо-Данилевский, напротив, считал «Путешествие» полифонической книгой, при создании которой «Радищев смело черпал идеи и образы из многих источников, допуская в художественный мир “Путешествия” различные точки зрения и “чужие слова”» [Лаппо-Данилевский 2008: 232].

Научный спор о подходах Радищева к отмене крепостного права проливает свет на три аспекта «Путешествия из Петербурга в Москву». Во-первых, становится очевидна готовность Радищева делать смелые выводы из своей нравственной философии. По мнению Лаппо-Данилевского, большинство русских мыслителей конца XVIII века либо защищали крепостное право, либо искали законные способы его регулировать. Лишь четыре мыслителя до Радищева и Воронцова призывали к постепенной отмене крепостного права[92]. По этой логике, Радищев уже занял рискованную позицию, даже предпочитая постепенное освобождение крепостных их революционному освобождению. Во-вторых, готовность Радищева оправдать самозащиту крестьян от жестоких господ и его мнение о том, что в отсутствие юридического освобождения крестьянства революция может быть единственным способом достижения социальной справедливости, позволили читателям интерпретировать «Путешествие» как призыв к революции. Как мы видели, Радищев, вероятно, разделял утверждение Локка и Блэкстона о свободе по закону, а потому, скорее всего, придерживался их представления о революции как крайней мере самозащиты от беззаконного тирана. Но накал политической лексики Радищева (например, эпитет «чудовище» в отношении тирании и крепостного права) и категоричность его моральных суждений затруднили понимание его книги в этом важнейшем пункте. В-третьих, если Радищев задумывал свою книгу как изложение политических мнений конца XVIII века, желая, чтобы в ее структуре отразилась «демократия» литературной республики, он неизбежно брал на себя юридическую ответственность за повторение этих мнений в печати.

После ареста Радищев дал показания под присягой, что напечатал свою книгу на станке, купленном у купца Шнора. После цензуры Радищев, «переменял… некоторыя только речения, а в других местах и листы, в которых однакож важности не заключалось» [Радищев 1907, 2: 309]. При дальнейшем допросе Радищев изменил свои показания, признав, что после цензуры он добавил к рукописи более 30 страниц, прежде чем напечатать окончательный вариант [Радищев 1907, 2: 316]. Радищев также подтвердил, что напечатал «шесть сот сорок или пятьдесят эксемпляров» книги, а книготорговцу Г. К. Зотову передал не более 25 экземпляров для продажи. Еще два экземпляра Радищев подарил Козодавлеву, один – прапорщику Дарачинту (он же Дураган), один – ротмистру Алсуфьеву и один – иностранцу Вицману. Поняв, что книга вызвала подозрения, он приказал сжечь оставшиеся экземпляры [Радищев 1907, 2: 310].