Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Известно, что Стерн избрал для своего романа жанр путевых заметок, но нарушил читательские ожидания: его герой, Йорик, оказывается в различных местах, но автор не дает их обычного описания, позволяя Йорику общаться с местными жителями и другими путешественниками. Стерн присвоил Йорику титул «английского философа», хотя бо́льшая часть его высказываний имеют мало общего с философией, и скорее выражают чувствования. Радищев воспользовался новизной формы Стерна, позволив своему русскому путешественнику общаться с людьми из разных слоев общества и наделив его горячим нравом. Юмористическую составляющую романа Стерна Радищев воспроизвел в своей книге лишь отчасти, в отдельных отрывках, где его путешественник слишком остро реагирует на мирские разочарования. Радищев указал, что поместил в книгу шуточные происшествия «для того, чтобы не скучно было длинное, сериозное сочинение» [Радищев 1907, 2: 320].

Имя для героя своего романа Стерн заимствовал из пятой сцены первого акта «Гамлета» Шекспира, в котором два могильщика выкапывают череп королевского шута Йорика. Радищев не мог этого не заметить, поскольку Стерн прямо указал на связь между своим Йориком и шекспировским [Sterne 1770, 2: 69–72]. Сославшись на роман Стерна, Радищев пытался напомнить Екатерине о том, что «Путешествие из Петербурга в Москву» – всего лишь литературное произведение, вымысел. Упомянув Йорика, Радищев также дал понять Екатерине, что к нему можно относиться как к странствующему пастору, как Йорик у Стерна, или, еще лучше, как к шекспировскому шуту. Он намекал на монолог Гамлета, в котором он размышляет о смертности и Йорика, и тех королей, которым он служил:

Александр умер, Александра похоронили, Александр превращается в прах; прах есть земля; из земли делают глину, и почему этой глиной, в которую он обратился, не могут заткнуть пивную бочку?

Державный Цезарь, обращенный в тлен,Пошел, быть может, на обмазку стен.Персть, целый мир страшившая вокруг,Платает щели против зимних вьюг![94]

В «Сентиментальном путешествии» Йорик у Стерна восхваляет «чувствительность» как «вечный родник наших чувств», «божество, что движется во мне»[95]. Радищевский путешественник вслед за Йориком придавал чувствительности еще большее значение, чем разуму. Идея Стерна и Радищева заключалась в том, что непорочное человеческое сердце – безошибочный проводник к добродетели, а значит, и к справедливости. Здесь Радищев соглашается с радикальными философами, например Руссо, самопровозглашенным «философом человеческого сердца», и противостоит Монтескьё, Вольтеру, Екатерине и прочим, более умеренным мыслителям, не доверявшим необузданным страстям.

Радищев признал, что поступил безответственно, рассказав о преступной небрежности начальника в главе «Чудово» и сравнив его злодеяние с поступком бездушного надзирателя калькуттской тюрьмы. Однако он настаивал, что не намеревался нанести личного оскорбления императрице. Описывая происшествие с убийством помещиков в главе «Зайцово», он хотел не оправдать убийц, «но отвлещи жестокосердных от постыдных дел». Создавая образ чувствительного отца в главе «Крестьцы», Радищев, по его признанию, «не помышлял умалить власти родительской», но «хотел только показать, каким образом власть родительская может быть тверда, основанная на чувствовании сердца» [Радищев 1907, 2: 322]. Радищев одобряет, что крестицкий дворянин «и детей своих научает, чтобы паче всего хранили законы… чтобы паче всего хранили добродетель» [Радищев 1907, 2: 320]. О проекте освобождения крестьян Радищев написал Екатерине, что мечтал о том, что оно совершится постепенно, когда помещики будут к этому готовы. Он придворных чинах о писал: «не мое дело было судить о заслугах и награждениях… не мнил оскорбить никого и несмысленное желание приобрести славу писателя, ввергнули меня в сию погибель» [Радищев 1907, 2: 323].