Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Показания Радищева усеяны лестью Екатерине: «Всемилостивейшая Государыня, картина твоего правления останется навсегда в научение Царям и народам любезна» [Радищев 1907, 2: 322]. Он взывал к уму Екатерины, чтобы она поняла его благородные цели, и просил ее о милости: «О, всещедрая Государыня, о! ты, которую миллионы различных народов благословляют, не лиши о! милосердая, единаго в жизни бедственной утешения, зрети плачевное мое семейство, воньми молению нещастнаго, дай узреть престарелых моих родителей» [Радищев 1907, 2: 319–320]. К показаниям Радищев приложил завещание, в котором наставлял детей: «Помните, друзья души моей, помните всечасно, что есть Бог, и что мы ни единаго шага, ниже единыя мысли совершить не можем не под Его всесильною рукою». Он советовал сыновьям поступить на государственную службу и почитать «исполнение… должности перевейшею… добродетелию» [Радищев 1907, 2: 324]. Итак, до последнего Радищев принимал вид добродетельного христианина, семьянина, поющего осанну милостивой императрице и желающего блага своему отечеству.

Противостояние Екатерины и Радищева многое говорит о вере, политике и добродетели России конца XVIII века. В том, как императрица отнеслась к «Путешествию из Петербурга в Москву», выявились две грани ее отношения к европейскому Просвещению. Во-первых, она отстаивала разум и писаный закон в противовес радикализму «французского заблуждения», в котором страсти были превознесены над разумом, Бог и христианское учение были отвергнуты, все сословия уравнены «под имяни человека и ево мнимыя права». Ложные доктрины французских радикалов перевернули вверх дном Францию, а если Радищев распространит их в России, они выльются, как она опасалась, в бунт против помещиков. Императрица не могла поверить, что Радищев писал книгу в одиночестве, без «сообщников». Он, должно быть, «едва ли не мартинист; или чево подобное», «гипохондрик», как Руссо и Рейналь, «сложения унылаго», «все видит в темначерном виде, следовательно, чернажелтаго вида». Иными словами, Екатерина увидела в авторе «Путешествия» поборника «мнимых» прав человека, опасного безбожника, революционного заговорщика, болезненного меланхолика. Она правильно диагностировала французскую революцию как идеологический разрыв со старым европейским режимом и как своего рода «лихорадку», которая, если ее не лечить, приведет в российских условиях к чему-то пострашнее пугачевщины. Во-вторых, – но этот аспект легко упустить – Екатерина сохранила приверженность хотя бы некоторым их тех принципов, которые она излагала в «Наказе» более 20 лет назад. Ужаснувшись взглядам Радищева, императрица тем не менее не приказала подвергнуть его пыткам. Сочтя, что его мнения заслуживают «не одной виселицы» и приговорив Радищева к смертной казни, он все же смягчила его приговор.

На допросе у Шешковского и в официальных показаниях императрице Радищев играл на уязвимых местах Екатерины – на ее склонности к лести, желании прослыть великой правительницей, ее прославленном милосердии, к которому далеко не всегда возможно было прибегнуть. Радищев превозносил Екатерину как справедливую монархиню во главе несправедливого правительства, достаточно умную, чтобы отличить свои высокие идеалы от их несовершенного воплощения. Такая императрица должна была признать правдивость его упреков и не заметить случайных «дерзновенных выражений». В своих показаниях Радищев удивительно мало уступил императрице и ее дознавателю – именно потому, что решил держаться тех же позиций, что и сама Екатерина: защита семьи, преданность христианскому учению, верность человеческому чувству добра, справедливости и милосердия в управлении. Если он и преувеличил в своей книге социальные язвы России, если он и встал на сторону угнетенных крестьян, то не для того, чтобы совершить революцию, а для того, чтобы удержать порочных чиновников и помещиков от злодеяний. По ответам Радищева Шешковскому на допросе и в его официальных показаниях императрице видно, что его этическое мировоззрение мало чем отличалось от взглядов Екатерины, отраженных в нравоучительной публицистике начала 1770-х годов. Но может быть, что сильнее всего Радищев раздражал императрицу именно тогда, когда выражался в ее собственной манере, как противник порока. Радищев закончил университет в царствование Екатерины, ее правительство отправило его на обучение за границу, он поступил на государственную службу. В интеллектуальном плане он был продуктом ее политической системы, плотью от ее плоти. И все же, как бы Радищев ни маскировался, Екатерина справедливо видела в нем представителя новых веяний.