Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Историк Линн Хант утверждает, что примерно между 1750 и 1789 годами в Западной Европе была изобретена современная концепция прав человека, которая предполагала три взаимосвязанных признака: наличие у человека естественных, или неотъемлемых прав; их равенство для всех; их универсальность [Hunt 2007: 20–21 ]. Хант отмечает, что французское выражение «права человека» [droits de l’homme], появилось еще в 1747 году в книге Жан-Жака Бурламаки «Принципы естественного права», но получило распространение позднее, через «Общественный договор» Руссо (1762), «Систему природы» П.-А. Гольбаха (1770), «Письма из Венсенской темницы» графа де Мирабо (1780) и «Третье сословие» аббата Сьейеса (1789). Англоязычный эквивалент появился еще в 1733 году в трактатах о религиозной свободе, но широкое распространение получил благодаря первому тому «Комментариев к законам Англии» Блэкстона в 1765 году [Hunt 2007: 24–25]. По мнению Хант, многие мыслители XVIII века считали права человека «самоочевидными», воспринимаемыми как эмоционально, так и рационально. Поэтому при нарушении этих прав они испытывали потрясение, даже ужас [Hunt 2007: 26 ]. Как утверждает Хант, для того, чтобы признать права человека за другими, необходим ряд допущений об их индивидуальной автономии: другие люди обладают нравственным сознанием и нравственной независимостью; следовательно, эти другие «подобны нам» в обладании разумом, способности к добродетели и умении выражать чувства и убеждения. Крайне важно, по ее мнению, что «изобретение» прав человека повлекло за собой культурное признание нравственной независимости других. Это признание было достигнуто через культурную практику сочувствия к другим (то, что сегодня мы называем эмпатией). По ее мнению, образованные европейцы оттачивали привычку сопереживать другим, читая романы – от «Памелы» (1740) и «Клариссы» (1747–1748) Сэмюэля Ричардсона до «Юлии или новой Элоизы» (1761) Руссо [Hunt 2007: 35–49].

Подход Хант к осмыслению прав человека в XVIII веке применим и к «Путешествию из Петербурга в Москву» Радищева. Радищевский путешественник исходит из того, что все встречные, как господа, так и крестьяне, обладают нравственным сознанием и наделены от природы правами на жизнь, самозащиту и телесную неприкосновенность. Встречаясь с людьми, путешественник расспрашивает их о жизни; затем, обдумав полученные сведения, он сообщает о своей «естественной» реакции на возмутительные злодеяния. Таким образом, разоблачение социальных бед русской деревни основано на сочувствии путешественника к крестьянам, особенно к тем, которые терпят унижения от имущих классов. Таким образом, ви́дение действительности как она есть обусловлено сопереживанием нравственно автономным людям из низов. Придавая такое значение сопереживанию, Радищев наставлял Екатерину, что «непорочное сердце» ценнее разума. Сочувствие чужой боли было для Радищева логическим результатом «самоочевидности» прав человека. Известно, что Радищев черпал свое представление об общественном договоре из разных источников (Локк, Блэкстон, возможно, Мабли), а его концепция «прав человека», вероятно, восходит к Блэкстону и французским источникам (Руссо, Мирабо, Сейес, но также Мабли[96]). Однако сочувствию он, похоже, научился при чтении «Сентиментального путешествия» Стерна.

Стоит подчеркнуть, что в иерархическом обществе сочувствие к бедным может рассматриваться как подрывное деяние, особенно если оно ассоциируется с понятием прав человека. Содействует ли такое сочувствие революции, зависит от точки зрения: отстаивая право крестьян на самооборону от жестоких господ, Радищев все же отрицал, что подстрекал к восстанию. Екатерина же, напротив, считала, что логика Радищева идентична логике Мирабо.

Проведя расследование, правительство обвинило Радищева в заговоре против монарха, распространении подстрекательских идей и оскорблении величества. В июле 1790 года Петербургский уголовный суд приговорил Радищева к смертной казни. Приговор был утвержден в августе, а в сентябре, в знак милости императрицы, казнь заменили ссылкой [Lang 1959: 190–195].