Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Комментария заслуживают три аспекта рассуждений Радищева. Во-первых, он, должно быть, осознавал свое политическое, а также философское родство с Пристли. С середины 1760-х годов Пристли отстаивал либеральную теорию правления, выступая за широкую гражданскую и религиозную свободу в рамках закона [Pristley 1768]. К концу 1770-х годов Пристли был одним из самых известных европейских ученых и одним из самых спорных поборников свободы совести в Англии. Именно это направление западноевропейской мысли больше всего привлекало Радищева. Во-вторых, сетования Радищева приняли форму эмоционального протеста против тиранов, где «тиранами» были высокомерные просвещенные секуляристы, доводящие материалистическую логику до ее завершения – отречения от Бога, загробной жизни и человеческой надежды. В некотором смысле его риторика в конце второй книги была аргументом ad hominem, который, как он знал, был ошибочным. Излагая логически сильный аргумент против бессмертия, и в то же время протестуя против его «тиранических» выводов, Радищев шел на осознанный риск: его могли счесть материалистом, которому не хватило мужества отстаивать свои убеждения. В-третьих, Радищев направил свой протест не только против «тиранических материалистов», но и против самого себя: его вторая книга представляет собой внутренний диалог, в конце которого он отказывается от первоначально принятой логики. Он включил полифонические элементы в «Путешествие из Петербурга в Москву», и теперь, в сибирской ссылке, снова экспериментировал с диалектической формой, как композитор экспериментирует с музыкальными темами. В книге первой он отдал должное великим композиторам – Глюку, Моцарту, Гайдну – за их умение «изящно слагать звуки». Он утверждал, что «звук, с мыслию сопряженный, [проникает] прямо в душу» [Радищев 1949: 288–289].

В третьей книге Радищев перешел от рассуждений о смертности человека к аргументам в пользу бессмертия, чтобы «восстановить человечество в ту истинную лучезарность, для коей оно кажется быть создано» [Радищев 1949: 344]. Во-первых, Радищев утверждал, что состояния, которые мы считаем полярными противоположностями, – жизнь и смерть – на самом деле представляют собой точки на континууме, в котором человек меняется постепенно, почти незаметными шагами. С этой точки зрения жизнь – это процесс, медленно разворачивающийся в сторону смерти, и тогда смерть не следует понимать как внезапное прекращение жизни. Если смерть происходит постепенно, то для Радищева это означало, что она не обязательно влечет за собой внезапную гибель «души», если душа действительно существует.

Во-вторых, Радищев отмечал, что физическая смерть наступает, когда завершаются телесные процессы, когда тело подвергается «разрушению». Однако прекращение жизненных функций не сопровождается разрушением физических элементов, из которых состоит тело. Сохранение этих элементов означало для Радищева возможность выживания души в той или иной форме.

В-третьих, Радищев настаивал на существовании души как вместилища мысли и понимания, поскольку без органа, способного сравнивать и объединять ощущения, жизнь человека состояла бы из бесконечного потока разрозненных впечатлений, не имеющих логического смысла. По его определению, душа – это «единая мысленная сила и притом неразделимая, непротяженная, частей не имеющая», «существо, особенность нашу составляющее, сию силу нашей мысленности, сие могущество, соединяющее воедино наши понятия, склонности, желания, стремления, сие существо простое, несложное, непротяженное, сие существо, известное нам токмо жизнию, чувствованием, мыслию». Душа отлична от тела, но гармонирует с ним в своих функциях. Он считал душу источником индивидуальности, силой, которая «проходит в теле органическом», обуславливая возможность совершенствования человека [Радищев 1949: 359]. Без души человек не сможет постигать гармонию или соразмерность вещей, воспринимать красоту и изящество, понимать смысл жизни, прошлое, настоящее и будущее [Радищев 1949: 354, 360]. Бессмертие души нельзя доказать рационально, но Радищев утверждал, что доводы в пользу бессмертия опираются на нечто более сильное, чем разум или логика, то есть на сердечное чувство того, что должно быть.

Аргумент о континууме, объединяющем человеческую жизнь и смерть, Радищев заимствовал из теории монад Лейбница. Довод в пользу существования души как неделимого вместилища понимания он взял из книги Моисея Мендельсона «Федон, или о бессмертии души в трех разговорах» (1767). Также у Мендельсона он взял понятия о простоте или единообразии души, которая является источником сознания, а значит, единства личности, и о том, что душа нетленна по причине своей неделимости[98]. Радищев считал, что эти доводы «почерпнуты из существа вещей и единственно метафизические» [Радищев 1949: 378].

К этим положениям он добавил доводы, опирающиеся на естественную иерархию и на человеческую чувствительность.