Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Но когда душа вещает телу: ты узы мои! ты моя темница! ты мое терзание! я действовать хощу, ты мне воспящаешь! да рушится союз наш, прости во-веки! то сколько бы жало смерти болезненно ни было, притуплено единою мыслию, сладостнее, увеселительнее становится паче всех утех земных [Радищев 1949: 376].

В четвертой книге Радищев обратился к вопросу о загробной жизни: если душа бессмертна, то в какой форме проявляется ее бессмертие? Он утверждал, что тому есть три возможности: во-первых, после смерти душа оживляет другое тело, подобное тому, которое она покинула; во-вторых, она вселяется в существо более низкого рода (животное, птица, насекомое, растение); и в-третьих, душа возносится в «состояние лучшее, совершеннейшее» [Радищев 1949: 379–380].

Радищев считал, что мнения второго рода «не заслуживают почти опровержения», сравнивая их с представлениями о посмертной награде или наказании, вроде ада с кипящей в котле смолой, в который верит русский простолюдин. Не убеждала Радищева и идея постепенного совершенствования души в течение многих жизней. Он признавал, что великие люди встречаются редко, но настаивал на том, что великими они не рождаются и к тому же появляются не поодиночке; иными словами, он считал великую добродетель результатом самодисциплины в социальной среде, которая одобряет добродетельное поведение. Размышляя о характерах исторических личностей, от Александра Македонского до Чингисхана, от Стеньки Разина до Оливера Кромвеля, он пришел к выводу, что ни один из них не стал бы тем, кем был, в ином социальном окружении [Радищев 1949: 382–383]. Радищев категорически заявил: «обстоятельства делают великого мужа» [Радищев 1949: 383].

Радищев считал, что большинство интеллектуальных явлений объясняются стечением обстоятельств. Так, Исаак Ньютон, скорее всего, не совершил бы своих научных открытий, если бы ему не предшествовал Кеплер. Иногда смелые люди «дерзали изъятися из толпы», но без благоприятного стечения обстоятельств их сжигали на костре, заковывали в цепи или бросали в тюрьму. В пример он приводил церковного реформатора-одиночку, Яна Гуса, Галилея и самого себя, который «в Илимск заточается» [Радищев 1949: 383]. Но, по его мнению, подобные исключения не отменяли правила, согласно которому большинство великих личностей порождены социальной средой, то есть их величие не объясняется переселением душ.

В итоге Радищев счел, что первые две возможные формы загробной жизни «суть произведения детства, а может быть, и дряхлости рассуждения человеческого» [Радищев 1949: 384]. Поэтому он сосредоточился на третьей возможности – усовершенствовании души после смерти. Для обоснования этой концепции он напомнил читателям телеологический аргумент в пользу существования души: в природе существует «постепенность», благодаря которой одно существо совершеннее другого, а человек превышает все прочие формы жизни. В ходе человеческой жизни отдельные люди и целые народы постоянно совершенствуются: более всего этому способствует дар речи, благодаря которому человечество приближается к добродетели, приобретает божественное совершенство. Речь, по Радищеву, это «божественность, нам присвоенная», «степень к совершенству», «блестящий дар Всеотца» [Радищев 1949: 386]. Радищев считал, что путь самосовершенствования – это «шествие беспрестанное, почти бесконечно», поэтому «все наши стремления беспредельны». Цель человечества есть «совершенствование и блаженство, которое есть следствие добродетели, единыя от совершенств» [Радищев 1949: 390]. Он утверждал, что после смерти, когда душа избавляется от мешавших ей физических оков, ее путь к совершенству и блаженству должен продолжаться [Радищев 1949: 391].

Радищев не соглашается с предположением, что после смерти душа погружается в глубокий сон, поскольку это означало бы, что совершенствованию положен предел, и что Бог-Творец предусмотрел для нас в конце жизни не лучшее, а худшее [Радищев 1949: 391–394]. Говоря о вечных наградах и наказаниях, Радищев утверждал, что духовная траектория в после смерти не меняется: человек, стремящийся к добродетели, будет вознагражден возрастанием в добродетели и блаженством; любитель порока будет «наказан» сетованиями на свое нравственное падение. Таким образом, «рай» и «ад» у Радищева – это нравственно-психологические состояния, а не физические наслаждения или муки [Радищев 1949: 394].