Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Самая крупная логическая неувязка в радищевской теории загробной жизни связана с вопросом о том, предполагает ли она чисто духовное состояние или духовно-физическое. Радищев определил душу как вместилище мысли и как «орган», придающий телу движение, но он также утверждал, что работа ума предполагает анализ ощущений (образов, звуков, но также речи и письма). Как же душа может совершенствоваться без физического орудия (тела) для восприятия ощущений? Эту задачу он пытался решить, утверждая, что после смерти «она иметь будет другую, совершеннейшую и усовершенствованному ее состоянию соразмерную» организацию, «нам неведомую» [Радищев 1949: 396–397].

В трактате Радищева «О человеке, его смертности и бессмертии» традиционные православные представления о обожении, бессмертии души и загробной жизни замысловато сочетаются с теориями XVIII века о самосовершенствовании личности через добродетель, человеческий прогресс и научный разум. В мышлении Радищева соединились две разные ветви просвещения (христианская и рационалистическая, XVIII века). В 1790 году Радищев утверждал в показаниях, что он не деист: «Я всегда был христианином и держался тех догматов, в коих родился» [Радищев 1907, 2: 310]. Сочинение, которое он начал в сибирской ссылке, подтверждает его заявление: основные выводы Радищева о загробной жизни соответствуют христианским догмам. Однако логика его философствования опирается не на Священное Писание и учение Церкви, а исключительно на рациональные предпосылки. Во второй книге Радищев в некоторых вопросах согласился с западноевропейскими материалистами, на что не пошел бы ни один русский церковник XVIII века. В этом отношении он, возможно, был прав, когда считал, что опередил «толпу» современников, подобно Яну Гусу и Галилею. Поэтому его можно рассматривать либо как «ниспровергателя» религиозных верований, либо как их величайшего апологета – в зависимости от точки зрения.

Непросто решить, стоит ли читать «Путешествие из Петербурга в Москву» отдельно от более позднего сочинения «О человеке, его смертности и бессмертии» или вместе с ним. Возможно, Радищев взялся за тему о бессмертии лишь после того, как закончил «Путешествие». Если это верно, то от социальной критики он перешел к крупнейшему религиозному вопросу XVIII века, от локальных проблем – к универсальным. Но что, если предположить, что Радищев пришел к выводу о бессмертии человека еще до завершения «Путешествия»? Если так, то, возможно, своими прославленными путевыми заметками он пытался намекнуть на совершенствование российского общественного строя и человечества в целом. Если цель человеческой жизни – «совершенствование и блаженство, которое есть следствие добродетели», то каким образом следует обществу, которое стремится к совершенствованию и блаженству, думать о своих изъянах? Не должно ли оно искать зеркало Истины, мудрость добродетели, идеал человеческого достоинства? Разве не должна его политическая система покоиться на столпах справедливости и закона?

Для истории русской политической мысли значимы также три поздних произведения Радищева. Первое из них – поэма «Песнь историческая», написанная в 1790-х годах и опубликованная посмертно в 1807 году. «Песнь» начинается с восхвалений закона и законодателей от Моисея до Солона, но затем переходит в порицание тирании и тиранов вплоть до эпохи Марка Аврелия. Точка зрения поэмы – вызывающе республиканская, поскольку автор нападает на правителей Рима, которые выступили против сената, чтобы править единолично. Август Цезарь описан как настоящий злодей, «Без законов и без правил, / Хитр, бесстыден, подл и алчен, / Благодарности чужд сердцем, / Сластолюбец и бездельник, / Кровожаждущ, но с насмешкой» [Радищев 1949: 466–467]. Тиберий – «тиран мрачный», при котором из-за практики доносительства «Сын отцу и отец сыну, / Брату брат, супруг супруге, / Господину раб, друг другу / Чужды стали и опасны» [Радищев 1949: 468]. Император Нерон – человек, который «каждый шаг свой зверский / Начертал убивством лютым» [Радищев 1949: 475]. Радищев следовал Тациту, который критиковал первых цезарей с позиций аристократии, но при этом соглашался с «мужем бессмертным», Монтескьё, который заметил, что «нет тиранства / Злей, лютей, когда хождает / Под благой сенью законов, / И прикрытое шарами / Правосудия» – несомненный укор Екатерине Великой [Радищев 1949: 469].