Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В «Проекте гражданского уложения», который Радищев представил в Законодательную комиссию Александра I в 1801 году, он защищал идею общественного договора как первоосновы политики и утверждал, что законное правительство обязано защищать граждан и их имущество. Если государство неспособно защищать граждан и их имущество, с гражданина снимается обязанность соблюдать закон. Радищев перефразировал утверждение английского юриста Блэкстона о том, при насильственном посягательстве на жизнь или право гражданина «отражение силы силою становится для него законным». Это была концепция права на активное сопротивление монарху в сжатом изложении[99]. Немаловажно, что в проекте гражданского уложения Радищев настаивал на равенстве всех граждан перед законом. Этот принцип при строгом ему следовании потребовал бы отмены крепостного права.

Наконец, Радищев написал небольшое стихотворение под названием «Осьмнадцатое столетие» (написано в 1801 году, опубликовано в 1807 году). В нем он назвал XVIII век творцом мыслей, которые «не погибнут… хотя бы гибла земля». Он признавал, что это столетие было кровавым и тираническим, а также отметил, что и XIX век в России начался с кровопролития, намекая на убийство Павла I. И все же Радищев уповал, что «Мир, суд правды, истина, вольность лиются от трона, / Екатериной, Петром воздвигнут, чтоб счастлив был росс» [Радищев 1949: 490–491]. Так или иначе, почти до конца дней Радищев сохранял оптимизм в отношении будущего своей трагической страны. По стойкости в вере в Просвещение и в Россию Радищев не имел себе равных в своей стране.

Глава 16 Загадка Михаила Щербатова

Ни один русский политический мыслитель конца XVIII века не остался столь противоречивым и столь малоизученным, как М. М. Щербатов (1733–1790). Обычно его считают социально-политическим реакционером, поскольку он страстно выступал против отмены крепостного права в текущих условиях, а также превозносил московскую знать за простоту нравов, верность православию и преданность долгу. Самый авторитетный западный исследователь наследия Щербатова, Энтони Лентин, считал его консерватором, «идеологом старого дворянства» и выразителем взглядов аристократии на социально-политическое развитие России в XVIII веке [Lentin 1969: i]. Даже Анджей Валицкий, признававший долг Щербатова перед Монтескьё и подчеркивавший его первенство в «аристократической оппозиции» Екатерине II, считал его «идейным представителем крайне правого крыла оппозиции» [Walicki 1979: 26–27]. Однако не все историки согласны с такой оценкой. Указывая на узкоклассовый эгоизм Щербатова, народник В. А. Мякотин в то же время подчеркивал его политическое свободомыслие и утверждал, что его требования «могли бы быть подведены под понятие умеренного либерализма». В качестве обоснования Мякотин указывал на требования Щербатова о создании правового государства, о праве дворянства на свободу от правительственного произвола, о свободе слова и печати [Мякотин 1906: 144].

Столь резкие расхождения в оценках крупного мыслителя, возможно, обусловлены его непоследовательностью. На протяжении всей жизни Щербатов был загадкой для современников, которым не всегда удавалось соотнести его личное критическое отношение к екатерининскому режиму с его публичной ролью придворного историографа и поборника прав дворянства. Публикация его архивов 1858–1896 годов лишь усугубила эту загадочность, поскольку стало очевидно, что в фундаментальном историческом споре о значении реформ Петра I Щербатов, похоже, занимал обе стороны вопроса одновременно. В политической мысли Щербатова странным образом поддержка традиционных политических структур сочеталась с просвещенческим реформаторством, которое граничило с утопизмом. Однако, несмотря на несостыковки и даже противоречия в его работах, их недочеты нельзя списать на интеллектуальную небрежность или несистематичность мышления: он был строгим исследователем и внимательным читателем с незаурядными способностями к политической философии. Возможно, ключ к загадке Щербатова кроется в его необычном общественном и интеллектуальном положении: он был наследником ценностей старомосковской семьи, который оказался в динамичном, но нравственно небезупречном мире Екатерины II, русским традиционалистом и одновременно европейским космополитом, игроком на сцене закрытой политической системы своей страны и серьезным критиком ее критиком. В XXI веке принято думать, что пограничные фигуры обитают в низах общества или на географической периферии. Однако во времена неопределенности, когда своевольные правители стремятся трансформировать структуры сотрясаемого переменами общества и установить для него новые цели, даже бывшая элита может почувствовать себя за бортом. В России XVIII века Щербатов занимал именно такую позицию – он был скорее чужим, чем своим.