Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Самый естественный разсудок убеждает нас,… – утверждал он, – что честь и слава наиболее действуют в дворянском сословии; поэтому сии качества имеют большее влияние на тех, которые почти с самаго рождения своего слышат о знатных делах своих предков, видят их изображения, вспоминают те подвиги, какими они прославлялись, чем на тех, которые, смотря на отцов своих, дослужившихся до первых офицерских чинов по старшинству службы или по проискам, а не по отличным заслугам, не видят ничего такого, что могло бы его склонять к славным делам [СИРИО 1867–1916, 4: 151].

Предложение Щербатова отменить или резко ограничить присуждение дворянского чина за службу провалилось с перевесом голосов 230 против 242. Однако его законодательная инициатива вызвала раздражение императрицы, поскольку ее собственное долговечное правление во многом опиралось на регулярную раздачу своим верноподданным дворянских званий, высоких должностей и земель. В дальнейшем Екатерина прибегала к таланту Щербатова как историка, но никогда не доверяла ему высоких постов, на которые мог бы рассчитывать человек его происхождения и достоинств. Со своей стороны, Щербатов разочаровался в императрице из-за ее решения распустить Комиссию до того, как делегаты пришли к окончательному заключению. В своей работе «О повреждении нравов в России» он обвинил Екатерину в непостоянстве:

Множество учиненных ею заведений, являющихся для пользы народной заведенных, в самом деле не суть, как токмо знаки ее славолюбия, ибо, естли бы действительно имела пользу государственную в виду, то, учиня заведения, прилагала бы старания и о успехе их, но, довольствуясь заведением и уверением, что в потомстве она яко основательница оных вечно будет почитаться, о успехе не радела и, видя злоупотребления, их не пресекала [Щербатов 2010б: 474].

Публичная защита Щербатовым дворянской исключительности вызвала осуждение и со стороны другого общественного деятеля – Николая Новикова. В своем журнале «Трутень» Новиков высмеял аристократическую гордость Щербатова: «Сей вельможа ежедневно имеет горячку величаться своею породою, – писал Новиков. – Он производит свое поколение от начала вселенной, презирает всех тех, кои дворянства своего по крайней мере за пятьсот лет доказать не могут, а которые сделалися дворянами лет за сто или меньше, с теми и говорить он гнушается» [Новиков 1768: 24].

Неудачная карьера Щербатова, его отстраненность от режима и непопулярность среди прогрессивных интеллектуалов вроде Новикова, конечно, не полностью убили в нем надежду служить России по примеру своих знаменитых предков. Однако неодобрение со стороны Екатерины и Новикова резко сузило его возможности как государственного служащего и интеллектуала, значимого для общественности. Его будущие должностные обязанности включали лишь синекуру при дворе, роль государственного историографа и незначительную работу в провинциальной администрации. Казалось бы, как русский патриот и философ-моралист, он мог бы получить приглашение от Новикова публиковаться в его журналах[100]. Щербатов, однако, писал свои самые важные нравственные и политические сочинения «в стол» либо для частного назидания своей семьи. Мякотин утверждал, что Щербатов был «благоразумнее» Новикова и Радищева, потому что не искушал правительство наказать его за своемыслие [Мякотин 1906: 107–108], определяя самым крупным свои произведениям «сокрыться в своей фамилии». Это мнение вполне обоснованно, но возможно, что Щербатов просто не нашел частного издателя, достаточно смелого, чтобы их напечатать.