Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Этот анализ показал, что Щербатов смотрел на Русь XIII века как на относительно неискушенное общество, в котором, несмотря на более чем три века христианизации, простой народ оставался «непросвещенным», а руководство – неумелым. Что касается самого христианства, то Щербатов противопоставлял «истинный» смысл христианского закона ложному, саморазрушительному пониманию христианства, поразившему русскую элиту, как светскую, так и религиозную. Он ясно дал понять, что «неумеренной набожности» и неотмирности не место в политике. Его саркастическое осуждение «духа монашеского» и религиозной иерархии, которая его распространяла, говорит о том, что он был приверженцем умеренного антиклерикализма, который в основном не был характерен для русской политической мысли конца XVIII века, но был ярко сформулирован французскими философами[101].

По мнению Щербатова, татары держали Русь посредством грубой военной силы, гибкой политики сбора дани [Щербатов 1901–1904, 3: 203–203], но прежде всего – поддерживали разделение среди русских князей, чтобы они не объединились в борьбе против татарских владык[102] [Щербатов 1901–1904, 3: 214]. Целое столетие после татарского завоевания честолюбивые русские князья чаще воевали друг с другом, чем с татарами, хотя понимали, что междоусобная брань разоряет всю Россию и усиливает «жесточайшее иго татар» [Щербатов 1901–1904, 3: 263–264]. Русь XIV века смогла освободиться от ига отчасти потому, что внутренняя вражда разгорелась у самих татар [Щербатов 19011904, 3: 515–518], но также и потому, что под руководством Дмитрия Донского русские князья, наконец, начали объединяться в борьбе с внешними врагами.

В последних четырех томах «Истории Российской» Щербатов описывает российское государство как диархию[103], то есть совместное правление монарха и знати, состоявшей из древних княжеских родов, бояр и служилого дворянства. Когда монархи опирались на знатных людей, прислушиваясь к их советам, государство в целом процветало. Когда же, как при Иване IV, монарх переставал доверять старым княжеским родам и боярам, то сами бояре действовали цинично и эгоистично, что приводило к катастрофическим последствиям для царства. Щербатов считал особенно прискорбным, когда бояре не имели мужества противостоять неразумной политике монарха: их боязливость – верный признак деспотии – приводила к тому, что на службе у царя оставались самые неискусные и трусливые люди [Щербатов 1901–1904, 5/3: 221]. Лентин отмечает, что Щербатов «не подверг критике упорный отказ бояр участвовать в нововведениях царя, их притворство и чванство» [Lentin 1969: 65]. Лентин также подчеркивает, что Щербатов восхищается решимостью Максима Грека, митрополита Филиппом и Вассиана Патрикеева, которые выступили против Ивана IV из-за его личной безнравственности и нечестия в государственных делах [Lentin 1969: 58].

Сравнивая отношение Щербатова к великому князю Ивану III с его оценкой Ивана IV, мы можем составить мнение о том, каково было представление об идеальном князе у Щербатова. Историк не усматривал в Иване III «блистательных качеств», но находил в нем «сие набожие, не суеверное и на добродетели основанное, которое есть основание твердых правилъ мудраго правительства; сию мудрость, не спешащую делами и жертвующую иногда тщетную славу для пользы государства; сию твердость въ следствии дел, могущую довести до конца труднейшия предприятия». Иван III считал войну «всегда вредную государствам», но при этом не избегал сражений при необходимости самообороны. Великий князь создавал союзы с крупными европейскими государствами, и даже с турками-османами. Он удерживал в силе союзы с соседями, как хранением своего слова, так и устрашая их оружием [Щербатов 1901–1904, 4/2: 645–646]. Иван IV, напротив, обладал несомненным блестящим умом, но его религиозность была суеверной и нетерпимой. Будучи в гневе, Иван IV обрушивался на противников и пытался искусственно поторопить ход событий. Он совершил одно великое дело – завоевание Казани, но растратил могущество Москвы во внешних войнах, которые сам же и затеял. Он был ненадежным союзником, слову которого нельзя было доверять. Разумеется, Щербатов отошел от традиционалистского идеала, когда предостерег от «суеверного» благочестия, то есть когда свел религиозность лишь к одной из ряда «добродетелей», которыми обладает идеальный князь.