Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Последний том «Истории» Щербатова публиковался частями, в год его смерти и посмертно. Он порождает новый вопрос: был ли Щербатов сторонником конституционализма. Присягу, в которой Василий Шуйский в 1606 году обещал уважать жизнь и имущество бояр и купцов и «ни над кем ничего не делать дурного без собору», Щербатов расценил как «справедливое и сходственное с установлением монаршическия власти обязателство» [Щербатов 1901–1904, 7/2: 131]. Как отметил в 1858 году С. М. Соловьев, интерпретация присяги Шуйского, а значит, и его конституционалистских намерений, зависит от значения термина «собор»: Шуйский мог иметь в виду как «группу бояр», так и земский собор [Соловьев 1959–1966, 8: 460]. Сам Щербатов не пытался точнее определить это многозначное слово. Однако Лентин подчеркнул, что в неопубликованных черновиках 8 тома «Истории Российской» Щербатов одобряет условия, наложенные на польского королевича Владислава в 1610 году, согласно которым Владислав обязывался быть «хранителем законов», утвержденных боярами [Lentin 1969: 64]. Если бы Щербатову удалось завершить свою «Историю», он, вероятно, уточнил бы, можно ли трактовать присягу Шуйского 1606 года и условия, наложенные боярами на Владислава в 1610 году, как конституционные программы.

«Историей Российской» Щербатов гордился больше всех своих работ. В предисловии к факсимильному изданию сочинения «О повреждении нравов в России» литературовед Н. Я. Эйдельман заметил, что Щербатов приказал выбить на своем надгробии надпись: «Здесь погребено тело князя Михаилы Михайловича Щербатова, сочинителя древней российской истории» [Эйдельман 1984: 23]. Однако, как пишет Лентин, в 1788 году, еще до выхода в свет последних томов, «История Российская» подверглась нападкам со стороны И. Н. Болтина[104]. Щербатов ответил Болтину в 1789 году в длинном «письме», которое вызвало еще более обильную критику со стороны Болтина[105]. К 1794 году, через четыре года после смерти Щербатова, Болтин посвятил критике «Истории Российской» пять книг. По выражению Лентина, «редко кто из писателей подвергался столь продолжительным и острым оскорблениям» [Lentin 2007: 273]. Что самое интересное в навязчивой критике Болтиным Щербатова – ее поощряла императрица; более того, в 1793 году она отправила в печать две критические работы Болтина, которые он не успел опубликовать до своей смерти [Lentin 2007: 272–273][106].

Лентин высказал предположение о возможных причинах враждебности Екатерины к Щербатову. По его мнению, поскольку императрица «создавала себе личный образ “просвещенной монархини”», а в своих «Записках касательно Российской истории» подчеркивала необходимость абсолютной власти, в «Истории» Щербатова с ее акцентом на решающей роли дворянства в прошлом России были заложены «потенциально подрывные выводы для политических принципов и стиля правления [Екатерины]» [Lentin 2007: 274–275]. Несомненно, Болтин, помогавший ей в написании «Записок», способствовал усилению ее идеологических разногласий с Щербатовым. Лентин также выдвинул и другие возможные причины враждебности императрицы к своему придворному историографу: причастность Щербатова к московскому масонству; написание, втайне от нее, политических и исторических трактатов, о которых она, возможно, узнала[107]; интеллектуальная независимость Щербатова; и, наконец, ее прихоть создавать и разрушать репутации писателей. В связи с последним Лентин ссылается на высказывание У. Гарета Джонса о том, что статус русского писателя в екатерининскую эпоху «зависел от его близости к центру политической власти и готовности ей служить» [Jones 1990: 62].