Российско-японское противостояние на море. Дуэль флотов и разведок. 1875-1922

Более того, не располагали надёжными источниками информации и зарубежные разведорганы МГШ в Европе, традиционно имевшие тесные связи с командованиями ведущих флотов. Военно-морской атташе в Париже капитан 3-го ранга Итидзё Санэтэру, например, направил 15 апреля в Токио телеграмму о столкновении несколькими днями ранее на внутреннем рейде Порт-Артура эскадренных броненосцев «Севастополь» и «Полтава», в результате которого последний получил незначительные повреждения. Однако данное происшествие имело место ещё 10 февраля. О том, что «Севастополь» 26 марта столкнулся с «Пересветом», в результате чего погнул винт, Итидзё явно не знал[267].

Поскольку агентурные возможности Мори, как и других разведчиков армии, ВМФ и МИД, не позволяли оперативно отслеживать планы командования, состояние и перемещение боевых кораблей Тихоокеанской эскадры, после перекидного обстрела гавани Порт-Артура 10 марта начальник МГШ адмирал Ито Сукэюки довёл через четыре дня до Того распоряжение об организации срочной разведки базы силами Объединённого флота, так как «есть подозрение, что флот противника, воспользовавшись отходом наших сил после атаки 10 марта, попытался вырваться оттуда [13 марта во Владивосток]» [268]. О том, что это не так, в Токио стало известно двое суток спустя по результатам визуальной разведки гавани 3-й эскадрой, которая установила наличие там эскадренных броненосцев «Победа», «Ретвизан», броненосного крейсера «Баян» и какого-то бронепалубного крейсера 2-го ранга (видимо, «Новик»)[269].

Необходимо отметить, что подозрения японцев по поводу активизации Тихоокеанской эскадры были беспочвенны, так как командование русского флота после начала войны заняло пассивную позицию. Хотя на совещании у наместника Е.И. Алексеева с участием командующего эскадрой О.В. Старка 17 февраля было решено организовать её выход к Инчхону, в связи с повреждениями броненосцев и крейсеров, слабой постановкой дальней разведки, необорудованностью базы и численным превосходством противника вплоть до прибытия С.О. Макарова 8 марта ТОЭ к активным действиям так и не приступала[270].

11 марта новый командующий поставил перед Алексеевым вопрос о необходимости рискнуть «попробовать взять море в свои руки» и дать генеральное сражение. Однако до исправления «Цесаревича», «Ретвизана» и «Паллады» Макаров планировал ограничиться активными операциями миноносцев в водах, омывающих Ляодунский полуостров. Главной задачей ТОЭ он видел недопущение высадки японцев в Квантуне. В течение марта экипажи боевых кораблей занимались усиленной боевой подготовкой, а после очищения побережья ото льда 22-го и 26-го числа того же месяца и 13 апреля трижды выходили в море для противодействия под прикрытием береговой артиллерии флоту противника. В ходе последней вылазки части эскадры с целью срыва воинских перевозок врага на полуостров флагман эскадренный броненосец «Петропавловск» подорвался на японской мине и С.О. Макаров погиб. В результате боеспособность Тихоокеанской эскадры резко упала: из 7 броненосцев в строю остались только 2; хотя всё ещё действовал броненосный крейсер «Баян», бронепалубные крейсеры самостоятельной боевой силы не представляли; из 22 миноносцев исправными были 12[271].

Подробности гибели Макарова стали известны в МГШ только 22 апреля от генерального консула в Тяньцзине Идзюин Хикокити, который неделей раньше получил сообщение от своего информированного китайского источника из Порт-Артура. Как сообщал агент, 13 апреля, узнав о начавшейся в 4.30 утра артиллерийской стрельбе в море, Макаров на «Петропавловске» в сопровождении 7 крейсеров и миноносцев (в действительности 9) в 7.00 вышел из гавани, чтобы атаковать противника. Однако примерно в 10 (в действительности 2) милях от маяка на Тигровом полуострове под носом броненосца произошёл мощный взрыв, сопровождавшийся выбросом столба белого дыма (в действительности было 2 взрыва с интервалом 3–4 секунды с выбросами бурого и чёрного дыма), после чего сначала затонул нос, а через 7–8 минут (в действительности 1,5–2 минуты)– весь корабль. Из бесед с русскими офицерами, ставшими очевидцами гибели «Петропавловска», агент пришёл к выводу, что они «ошеломлены и испытывают горечь» и с их слов «судьба флота предопределена»[272].