Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

И следующий вопрос: как можно совместить две столь взаимоисключающие друг друга темы – тему двойника и диалога? Ведь появление двойника как раз свидетельствует о том, что такая культурно-жанровая форма, как диалог, более невозможна. Структура двойничества имеет неизмеримо большее значение для литературы Достоевского, чем диалог, пускай, даже понимаемый Бахтиным как полифония (голосовая), особый музыкальный строй, со свободным взаимодействием равноправных голосов, как единство неслиянного. Применение понятий диалога, полифонии, диалогического в анализе поэтики романов Достоевского подчиняется культуралистской логике интерпретации, не учитывающей роль психомиметической матрицы в произведении.

Допустима гипотеза: область существования того или иного персонажа в литературе Достоевского соразмерна быстроте, с какой воспринимается событие, в которое он вовлечен. Первичен не персонаж, а событие; первичен аффект («психомиметическая волна»), не внутреннее чувство или самосознание субъекта; первичен не чужой голос (как образец своего), первично ^голосовое, слушаемое бытие. Персонаж зарождается из сонорной энергии события и оказывается на пересечении событийных моментов, которыми стремится завладеть, раскрыть их значение, истолковать в свою пользу или устранить. Слухи (толки), тайны и секреты – вся эта звуковая масса движется, постоянно угрожая острой нехваткой понимания. Сначала что-то происходит, и потом только приходит время голосов, которые борются за «свое» понимание того, что произошло. И не голос – причина события, а крики, стоны, скрипы или визги; надо вслушиваться во все подряд, не разбирая, где в слушаемом есть место смыслу, а где он утрачен. Если мы примем эту гипотезу, то будет крайне трудно утверждать, что событие может быть восстановлено по мерке диалогической формы. Диалог – не ловушка для события. Конечно, диалогическая форма в силах остановить психомиметическую волну, которой движется повествование, и перераспределить ее энергию между персонажами как равноправными суверенными личностями. Но заодно она устранит и тот слой литературного произведения, без которого невозможно чтение, ведь только психомиметические эффекты связывают читающего с читаемым. Диалогическая форма вводит иной порядок смыслового задания, обрывая процесс чтения и устанавливая правила обратимости для временных циклов мимезиса (что недопустимо!). Да и сам диалог – эпифеномен, возникающий на поверхности древних структур обмена (обмен дарами, например). Диалог – и сообщение (коммуникация), и обмен, и дар. Матричная и древняя структура диалога определяется именно обменом (словами, делами, поступками или дарами), но не тем уровнем общения, который предполагает личностные изменения всех, кто вступает в общение. Они-то и вступают в контакт с целью изменения себя, поэтому диалог тогда понимается как встреча тех, кто пытается изменить себя, тем самым завершиться как личностям, в единстве с другими, а не отдельно, впадая в грех обособления. Именно меновая матрица, как наиболее древняя, всегда указывала на устойчивость фигур тех, кто вступает в обмен (племена, роды, кланы, а позднее правовые субъекты), – в любом случае отношение, кто с кем обменивается, является определяющим, в противном случае обмен был бы уже не обменом. В обмене главным остается сохранение суверенности обменивающихся сторон. Насколько они суверенны и независимы друг от друга, равноправны, так сказать, настолько обмен может быть условием их отношений. И он продолжается, пока наличествует ситуация смысла, пока участники обмена (диалога) понимают, что и как, зачем и для чего они сообщаются. Возможно, диалог – единственная культурно-жанровая объективная форма понимания отношений с Другим. Вот почему всегда есть нужда в «третьем» – в том, что способно опосредовать отношения в диалоге и дать им имя. Бахтин легко сводит произведение Достоевского к жанру мениппеи, замещая его многосложным обрядовым древним действием, чуть ли не мистерией. Спектакулярное видение (режим большого диалога – карнавализация). Можно ли в таком случае назвать диалогическими те отношениями, которые осуществляются без третьего, в режиме малого диалога, внутреннего, по определению Бахтина, микродиалога? Нонспектакулярное видение. Здесь психомиметическое измерение развертывается через взаимодействие я – ты, не через мы – и – другие, как в большом диалоге. Но как в таком случае функционирует одно диалогическое отношение («мы – другие») в отличие от другого («я – ты»), и как они могут взаимодействовать? Подлинный диалог, конечно, это внутренний, недоступный для эксперимента и проверки, он не может стать жанровой типовой формой, ибо исключен третий, и отношение с Другим строится напрямую, причем это глубинное отношение, где «я» даже тогда, когда противостоит себе, обращается не в себе иное, не в «не-я», а в себе ближайшее – в «ты». Между внутренним и внешним (или малым и большим диалогом) нет и не должно быть никакого сообщающего перехода.