Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«…сам себя, с всем своим усиленным сознанием, добросовестно считает за мышь, а не за человека. Пусть это и усиленно сознающая мышь, но все-таки мышь, а тут человек, а следственно… и проч. И, главное, он сам, сам ведь считает себя за мышь; его об этом никто не просит; а это важный пункт. Взглянем же теперь на эту мышь в действии. Положим, например, она тоже обижена (а она почти всегда бывает обижена) и тоже желает отомстить. Злости-то в ней может еще и больше накопиться, чем в Phomme de la nature et de la verite. Гадкое, низкое желаньице воздать обидчику тем же злом, может, еще и гаже скребется в ней, чем в Thomme de la nature et de la verite, потому что Phomme de la nature et de la verite, по своей врожденной глупости, считает свое мщенье просто-запросто справедливостью; а мышь, вследствие усиленного сознания, отрицает тут справедлив ость. Доходит наконец до самого дела, до самого акта отмщения. Несчастная мышь кроме одной первоначальной гадости успела уже нагородить кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей; к одному вопросу подвела столько неразрешимых вопросов, что поневоле кругом нее набирается какая-то роковая бурда, какая-то вонючая грязь, состоящая из сомнений, волнений и, наконец, из плевков, сыплющихся на нее от непосредственных деятелей, предстоящих торжественно кругом в виде судей и диктаторов и хохочущих над нею во всю здоровую глотку. Разумеется, ей остается махнуть на все своей лапкой и с улыбкой напускного презренья, которому и сама она не верит, постыдно проскользнуть в свою щелочку. Там, в своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, прибитая и осмеянная мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие, злобно поддразнивая и раздражая себя собственной фантазией. Сама будет стыдиться своей фантазии, но все-таки все припомнит, все переберет, навыдумывает на себя небывальщины, под предлогом, что она тоже могла случиться и ничего не простит. Пожалуй, и мстить начнет. Но как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить, ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить выстрадает в сто раз больше того. Кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется. На смертном одре опять-таки все припомнит, с накопившимися за все время процентами и… Но именно вот в этом холодном, омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом сознательном погребении самого себя заживо с горя, в подполье на сорок лет, в этой усиленно созданной и все-таки сомнительной безвыходности своего положения, во всем этом яде неудовлетворенных желаний, вошедших внутрь, во всей этой лихорадке колебаний, принятых навеки решений и через минуту опять наступающих раскаяний и заключается сок того странного наслаждения, о котором я говорил. Оно до того тонкое, до того иногда не поддающееся сознанью, что чуть-чуть ограниченные люди или даже люди с крепкими нервами не поймут не единой черты»[205] (Разрядка моя. – В. 17.)

Достоевский в отличие от Ницше придерживается совершенно иной стратегии в определении злопамятности (как судьбы) и предпочитает рассматривать человека ressentiment’a как сверхсознающее существо, которое, несмотря на сознавание, следовательно, на разложение стихийных элементов психики, находит удовольствие в состоянии униженности и подавленности. Постоянно анализирует себя, свою «вину», свой «план отмщения», не прибегая к каким-либо действиям, которые могли бы быть признаны за ответный поступок и, наконец-то, свершившуюся месть. И даже не пытается освободиться от этого изнутри разъедающего яда, которым пропитана его психика. Это как бы вывороченная наизнанку стратегия удовольствия, по своей природе в чем-то близкая мазохистскому вызову (принцип «чем хуже, тем лучше»). Нам же важно указать на фазы сверхсознательности или предельного усиления сознания, которые, в сущности, и подавляют интенцию к действию, блокирует все подступы к нему; не вытесняют накапливаемые отрицательные эмоциональные состояния, а, напротив, удерживают их под прессом навязчивого сознавания. Память подпольного человека – не обычная повседневная память (для которой важнее забывать, чем помнить), она – в постоянстве реакций припоминания, непрерывном процессе перебирания в прошлом болезненных и унизительных ударов судьбы[206].

3. Логики жанра