Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий, каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже сумасшествия, – вот это-то все и есть самая пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо – одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела»[201].

Содержание сознания, если попытаться установить хоть какой-то логический порядок в рассуждениях героя, и есть желание желать (как чистая форма витального активного «я»). Под содержанием сознания я понимаю желание, желание без объекта желания[202]. И следующий шаг понятен: желать – значит усиленно сознавать. Круг замкнулся. Таким образом, парадоксализм героя строится не на том, что он пытается сформулировать некую намеренно противоречивую теорию жизни и поведения. Его цель по своему романтическая и недостижимая, и она действительно парадоксальна – все сознавать: сознавать множество желаний и страстей, которым он собирается подчинить свою жизнь, тем самым освободить ее от каких-либо разумных обязательств. По мере сознавания он делает все более сомнительным всякую завершенность мысли, и та смешивается с самим желанием. Желать – это мыслить, желать это сознавать желаемое.

Достоевский (наряду с Ницше) – один из изобретателей нового человеческого типа: ресентиментного человека – человека, готового к мести и мстящего[203]. Почти идеально форма ресентимента представлена в ранней повести Достоевского «Скверный анекдот». Случайно зашедший на свадьбу своего служащего начальник департамента, постепенно становится объектом ресентиментных чувств. Принятый присутствующими с величайшим пиететом и чрезмерным сервилизмом, чуть позже становится жертвой того рабского мстительного вызова, на который отваживается его подчиненный, не просто пылающий ненавистью от накопленных обид, неудач и потерь (не только к своему начальнику), но жаждущий мстить всем – и наконец-то получивший возможность всю эту отвратительную, измучившую его накипь черных чувств, злобности, зависти бросить в лицо господину, наивному и жизнерадостному, и не предполагавшему, что в мире остался еще хоть один раб. Его поведение – поведение «злопамятной мыши» из «Записок из подполья». Достоевского крайне интересует процесс (психодинамика) развития этого потрясающего по силе будущего действия невроза. Как же проходит накопление отрицательного переживания? По одним и тем же каналам начинают вытесняться и в глубине несчастной души собираться в один ком мечты о будущей мести. Ведь этот раб-слуга не был в силах вовремя ответить своему господину, вступить с ним в борьбу, поставив свою жизнь на кон, тем более занять его место. Если он и имеет признание со стороны господина, то строго в рамках своих ограниченных и ничтожных обязанностей. Интересно, что в данном случае Достоевского вообще не интересует, насколько убедительны причины возникновения ресентиментных чувств. Не суть важно – почему, важно лишь то, что кому-то нравиться быть таким, затаившим месть, помнящим все подробности того, что он может назвать злом. По мере накопления и вытеснения складывается манера вообще вытеснять все, даже то, что возможно было отреагировать, отбросить, мгновенно преобразовать в ответ… Однако процесс задержки и откладывания негативных реакций продолжается, и они отнюдь не теряют своей активности, постоянно окрашивая собой любое эмоциональное переживание. Так формируется личность до предела нагруженная отрицательным эмоциональным фоном. Ведь злопамятность и есть сознавание, чем более я сознаю, тем больше чувствую себя оскорбленным, виновным, униженным и прочее; и чем больше помню из того, что может показаться мне унижением, пренебрежением, отрицанием того, что я есть (так, как есть), тем более я готов к мщению. Однако мщение не переходит в непосредственное действие мести (так бы герой легко избавился от него). Месть замышляется как сокрушительный ответный удар и, конечно, не может ограничиться единственной возможностью. Месть своей утонченностью, избирательностью и жестокостью должна стереть всякую память о прошлом оскорблении. А иначе, что же это будет за месть? Поэтому стоит терпеть все новые оскорбления и издевательства, ибо они позволяют все более разнообразно сознавать собственную униженность перед лицом Другого. Больше сознания себя как униженного приводит к еще большему унижению, а затем и к разложению единства личности.