Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

У Достоевского нет произведений, где бы статус рассказчика не был оговорен и где рассказывание не связывало себя с неизменной точкой зрения на происшедшие события: он вводит хроникера-рассказчика, отделяя повествование от автора, ослабляя его позицию всезнания слухами, лжесвидетельствами, фантазиями героев, не объясняющими причин происходящего. Каждый раз, иногда несколько церемонно, оговаривается включение хроникера-рассказчика в повествование. Подзаголовки повестей говорят сами за себя: сначала извлечения «Из неизвестных мемуаров», «Из записок неизвестного», «Из воспоминаний мечтателя», «Из мордасовых летописей». В любом случае хроникер-рассказчик необходим для того, чтобы организовать мнимую реальность повествования, придать достоверность субъективно переживаемому времени. Стратегия Достоевского-повествователя – обрести полное доверие читателя. Вот почему в ней нет места ни для незаинтересованного наблюдателя (Э. Гуссерль), ни для абсолютного рассказчика, доминирующего в модернистской прозе Толстого или Пруста. Хроникеры-рассказчики наделяются одним общим даром – беспредельной доверчивостью и наивностью, это крайне чувствительные существа: они сновидят и бредят, подслушивают и принимают решения, мечтают, получают удары (по словарику Достоевского, склонны «впадать в горячку» или «беспамятство»). Когда они рассказывают собственные истории, то и им бывает трудно определить, насколько соответствует реальным фактам то, что с ними произошло. Все они – заинтересованные наблюдатели. Часто повествование фантастично и по форме скорее фельетон, фарс, пародия и «дурная шутка» или, как Достоевский иногда помечает на полях, «невероятное происшествие». Такой, совершенно гоголевский прием не мог быть применен, если бы рассказчик по-взрослому ответственно и точно следовал изложению событий. Как это ни парадоксально, но наивно-искренний характер повествования, хотя, может быть, и мешает объективности, оказывается намного ближе к истине. Наивность, фантастичность, особенности тона и воображения, каждая «неточность» позволяет увидеть события в соответствующей этой настроенности оптике. Хотя и предпринимаются попытки что-то скрыть, но ничто не скрыто. Рассказчик-подросток – вот идеал и суть приема, который долгое время обдумывался Достоевским, прежде чем он решился на всесторонний эксперимент в романе «Подросток». Как не довериться ребенку, юноше или несчастной девушке, сочиняющим причудливые, невероятные и все-таки правдивые истории? Стоило бы обратить внимание на возраст тех, кто населяет романы и повести Достоевского (установить своего рода возрастной ценз для героя). Почти в каждом романе Достоевского главное действующее лицо – подросток, или юноша (даже мальчик), или девицы и девочки – мир юности, но юности особой и чрезвычайной… Не романы ли это воспитания? Романы, описывающие в тех или иных подробностях необходимый для каждого юноши и девушки обряд социальной и нравственной инициации. Другой вопрос: насколько успешно или с какими потерями юные существа его проходят, да и проходят ли? Это не «вопросы» Достоевского, его романы – не романы воспитания!

Приведем выборку из рабочих записей плана для романа о детях (впоследствии часть этого материала была представлена в романе «Подросток»):

«Роман. ОТЦЫ И ДЕТИ. Мысли: – мальчик сидит в колонии для малолетних преступников, ненавидит всех и ждет, когда объявятся его родные (князья и графья). Любит правду. Дети, бежавшие сами от отца. Дети в толпе, одолевающие неправду, одерживают победы, торжествуют и т. д. Мальчик три дня у Спаса под престолом. Американская дуэль двух гимназистов за Льва Толстого. Мальчик (отрок) сокрушитель женских сердец и знаток женщин»[255].

Или в другом месте:

«Заговор детей составить свою детскую империю. Споры детей о республике и монархии. Дети заводят сношения с детьми-преступниками в тюремном замке. Дети-поджигатели и (портящ.) губители поездов. Дети обращают черта. Дети развратники и атеисты. Ламберт. Andrieux. Дети убийцы отца»[256].