Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

В литературе Достоевского учреждается фигура Рассказчика с чрезвычайными полномочиями: он и Автор, так как способен пребывать внутри и вне описываемого им ряда событий, и Хроникер, который не в силах противостоять текучему и быстрому времени настоящего, просто захвачен событиями. Из одного микрособытия попадает в другое, потом в третье, потом снова в первое, но уже изменившее значение в силу непрерывности процесса дробления событийности. Хроникер крутится как волчок, стремится успевать повсюду, но не успевает, стремится опередить, но не опережает; любое происшествие для него чревато событием, и все, что происходит, на самом деле уже произошло, и всегда post festum. У него и в мыслях нет, чтобы зацепиться за отдельное происшествие или их серию и ввести их в намеченный план, который бы помог упорядочить логику и направление события, предсказать горизонт его свершения. Вот почему план, чтобы соответствовать произведению, должен изменяться в зависимости от придания ценности каждому из мгновений времени. Хроникер лишь делает вид, что стремится укротить событийный поток. Как отходит чуть в сторону, так тут же теряет контакт с чувственной материей сказа, а когда оказывается слишком близко, то никак не может набрать дистанцию, чтобы установить хоть какую-то связь событий. Хроникер есть хроникер: он должен записывать то, что происходит «сейчас» и «здесь». Правда, есть одна неясная фигура, которая как будто совпадает то с автором, то с хроникером, то остается сама по себе, независимой от Других, – это фигура Рассказчика. Тот, кто рассказывает, не просто передает в виде репортажа то, что видит и слышит, но и обсуждает возможности большей убедительности рассказа для читателя. Рассказчику отводится время, а вот хроникеру его недостает. Автор в этом повествовательном механизме контролирует темпоральные условия отношений между хроникером и рассказчиком, не предлагая синтеза их функций в повествовании. Рассказчик Достоевского – не созерцательный автор-наблюдатель Лескова или Толстого; он не имеет отчетливой персонажной маски, хотя и играет важную роль в повествовании – роль очевидца. Поэтому часто не успевает понять то, что описывает, и даже его уникальная быстрота и вездесущность, хотя и позволяют забегать вперед и «предвидеть» окончание истории, не улучшают понимание происходящего. Знакомая история, однако он предпочитает рассказывать ее так, как если бы она происходила теперь, вот здесь, буквально на наших глазах. Другими словами, ему как будто известна план-карта происшествий, но как только начинается рассказ, план начинает изменяться в угоду новым деталям, о существовании которых он не подозревал; появляются совсем иные направления действий. По отношению к анонимности автора персонажи находятся в дальней родственной связи (хотя он их и сотворил, они все-таки не его двойники, скорее некие существа, населяющие мир, который автор признал реальным). Другое дело – хроникер', он напрямую, в качестве ответственного за ход повествования лица, зависит от поступков и действий персонажей, он сам – один из главных персонажей. Однако Автор с большой буквы – кто он? Может быть, прежде всего, планификатор, составитель планов, или, выражаясь по-кантовски, субъект трансцендентального планирования. Единый образ рассказчика в литературе Достоевского был бы не полон, если бы мы не указали еще на одну авторскую маску – на идеального хроникера. Но достаточно ли этого? Вопрос же, которым Достоевский действительно мучается и который, как ему казалось, не всегда успешно им разрешается, таков: кому поручить повествование, кто будет и должен рассказывать? Однако, если это хроникер-рассказчик, то должен ли он иметь имя, возраст, личные качества и свою «историю», нужно ли о них упоминать, а если он лишь дублирует скрытую фигуру вездесущего и всезнающего автора, находящегося подобно пауку в центре повествовательной паутины?