Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Видимо направление мысли Достоевского: мир как таковой, истинный, т. е. как он есть сам по себе, не может быть исследуем обычным наблюдателем. Это должно быть существо не способное ко лжи, «наивное» и доверчивое, пристрастное и хрупкое, не склонное к насилию или заявляющие его актом отчаяния[257]. Мир литературы Достоевского – это детский мир, чьи обитатели ограничены возрастным пределом (а лучший вариант – мир подростковой), но никак не взрослый мир. Дети даже тогда, когда они убийцы, грабители и воры или хулители Бога, все равно остаются жертвами взрослого мира, следовательно, несут на себе и выражают его истину. Дети интересуют Достоевского как абсолютно этические существа, стихийно, без какой-либо помощи извне и подсказки отличающие добро от зла. Противопоставление детского мира взрослому становится особенно ценным, когда дети, по воле автора, занимают доминирующие позиции взрослых, становясь единственно полноценными человеческими существами. Благодаря героям-детям обнаруживаются возможности построения мировой ангелологии литературы. После «Братьев Карамазовых» Достоевский будто замышлял написать роман, должный завершить весь его творческий путь: роман «Дети» («Алеша Карамазов как основатель империи детей»)[258].

Есть еще одна роль – хроникера-рассказчика, кажущаяся несущественной, часто он «тайный конфидент», т. е. не просто свидетель, а свидетель тайный, посвященный в тайну, знающий «секреты». Не пересекается ли здесь функция Автора с другой, менее заметной, но, возможно, поясняющей то, что выходит за границы литературного опыта? Образы автора в повествовании Достоевского оказываются лишенными жизненной достоверности, если мы не говорим ничего об экзистенциальной временности самого планирования и не упоминаем еще одну ипостась: тайнозритеяя, модальность освидетельствования самого свидетеля.

Вот что говорит С. Булгаков, когда обращается к истолкованию образа тайнозрителя в Апокалипсисе Иоанна:

«…тайнозритель имеет видения как откровения. Ему показывается то, о чем он не спрашивал и даже не мог спросить, поскольку открываемое превышает человеческий кругозор, простирается дальше его, в область, ему трансцендентную. Если пророчество есть богочеловеческое озарение, в котором творческое вдохновение встречается с вдохновением божественным, то „видение”' представляет собой как бы односторонний акт Бога в человеке и над человеком. Образ такого божественного воздействия выражается как состояние „бытия в духе”, в трансе, выводящим в трансцендентность. Со стороны человеческой это предполагает, очевидно, избранничество, соответствующее особое достоинство, однако тайнозритель не спрашивает, но видит, ему показывается или говорится через ангела. От него требуется способность увидеть показуемое, воспринять его, поведать людям, но при этом самому устоять, понести пророчество, не разложиться духовно от него»[259].

Псевдоним – это имя не для автора, а для рассказчика, однако такого, который представляет себя в качестве истинного автора. В этом смысле псевдоним – имя не ложное, а скрывающее, уберегающее от безумия. В любом случае если такая цепочка и возможна, то она создается для того, чтобы найти разрешение в отношениях автора/рассказчика и свидетеля/«тайнозрителя».

«…здесь мы находим лишь видения тайн, но не самого тайнозрителя, который остается сокровенным, не раскрывающимся в личности своей, хотя таковая и существует. <… > Этой как бы безличностью, отсутствием индивидуальных черт в апокалиптической письменности объясняется и псевдонимный характер, ей свойственный. Псевдонимия есть не только симптом духовной болезни, свойственной состоянию диаспоры и до наших дней (болезнь притом заразительная, как соответствующая известному духовному состоянию, так и профессиям: сцене, литературе и т. д.), но и соответствует тому отсутствию индивидуального лица и состоянию апокалиптика, пассивности его созерцательности, о которой мы говорили выше. Во всяком случае, следует констатировать, что псевдонимия есть черта, присущая апокалиптической письменности…»[260]

Все главные герои по болезни, легкой хвори или из-за травм детства, по страсти или увлечению переживают видения, полные картины экзистенциального Апокалипсиса (например, картины-кошмары: «Мертвый Христос» Гольбейна-мл. или видение о Великой чуме, картины-сны о всечеловеческом счастье («Золотой век» Клода Лоррена), поэма-видение о «Великом Инквизиторе»). Описание картин сновидных переживаний, освидетельствование их как Откровений (если под Откровением и ближе к мирскому значению мы будем понимать видения, смысл которых не может быть истолкован, но только принят и передан).

«Тайнозритель совершает здесь как события и свершения то, что не свершилось и не имеет для себя бытия и, однако, что необходимо принять, уже существует в Божественном ведении, а это равносильно тому, что оно уже есть, – в Боге и для Бога»[261].