Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Концепция Этрена самым ясным и доказательным образом показывает, каким является мир народной таксономии (до работ Этрена, а также Берлина, школы Рош и других исследователей столь ясного представления не было), что именно является межкультурными универсалиями (не названия таксонов, а ранги фолк-таксономической системы) – и отчётливо указывает, в чём различия народной таксономии и развитой современной науки, каковые различения следует использовать только для разъяснения понятий, чтобы не путать их и не называть выделяемые народной таксономией отдельности таксонами. А для представлений о развитии научного знания эта концепция Этрена значительно менее полезна, именно в силу чрезмерно большого масштаба, задаваемого исходными её понятиями: говорить о развитии научного знания теории Этрена мешает малая разрешающая способность её понятийного аппарата.

Потому что, следуя Этрену, вся категорийная система Аристотеля, архей и Илиастр Парацельса и иерархия археев у Ван-Гельмонта, соотношение органологии и таксономии у Окена и схема архетипа Оуэна – всё это вместе окажется неразличимым единством, называемым «дотеоретические остатки» народной таксономии, не заменённые пока ясными понятиями научной систематики. Между тем, можно многое сказать о специфике понятийной системы каждого из этих исследователей. Раз уж мы ранее говорили о Парацельсе, то следует напомнить – ему в заслугу ставится, что он, в отличие от гуморальной медицины с её общим балансом жидкостей, перешёл к индивидуальным причинам для каждой болезни и к специальным объяснениям. Концепция специальных объяснений, особенной причинности именно через него проникла в биологическое знание – это ли не этап развития знаний.

Однако, даже приняв, что позиция Этрена внутренне непротиворечива, мы можем удивляться – отчего столько всего смешано вместе и так грубо разделено, но противоречия тут нет – всё равно останутся «складки», которые в рамках его понятийной схемы не удаётся понять и проговорить. Ведь можно обратить внимание, что современной систематики как единства – нет, фенетические и кладистические концепции уже более полувека ведут непримиримую борьбу, недавно ещё доминирующие системы компьютерной кладистики сейчас заменяются неофенетикой молекулярной систематики, и конца этим спорам не видно, причём в процессе споров противники вынуждены критически осмысливать предыдущие этапы развития систематики. И это развитие видится вовсе не так однозначно [Wheeler 2008].

Но, как легко заметить, эти аргументы совершенно не уничтожают значения концепции Этрена. Ими лишь защищены тезисы, нападать на которые Этрен не может, поскольку его данные не относятся к ним. В целом же мы имеем в ряде работ Этрена одну из самых новых и красивых концепций современной истории естествознания, с обязательным в каждом таком случае революционным перехлёстом – со времён Французской революции устоялось мнение, что революционные преобразования в момент своего совершения дают неоправданный перехлёст, от которого потом приходится отказываться. Так и в данном случае: Этрен привлёк к изучению становления естественной истории много новых данных, в результате весь рельеф знаний в этой области сильно поменялся.

Утверждается, что имеются познавательные средства обыденного языка, здравого смысла, способные связать в иерархическую систему примерно тысячу видов, неких отдельностей. Для локальных нужд этого хватает. Но если надо делать универсальную систему таксономии для всего мира, познавательных средств не хватает. Приходится переходить на те, которые сделали современную науку – и которые созданы современной наукой. Это рассуждение Этрена упускает иные возможности. Оно основано на невысказанном положении, что никаких иных средств, кроме науки современного типа, нет. В определённой мере это так – кроме науки, никаких развитых форм экспериментального познания в самом деле сейчас не существует. Но тут наличное принимается за единственно возможное. Если же мы зададимся вопросом, могли ли возникнуть иные системы упорядоченного экспериментального знания, как бы они выглядели и т. п. – мы получим совершенно иные ответы. Из того, что средств обыденного языка и народной таксономии не хватит для описания мировой фауны, не вытекает, что возникшая система единственно возможна.