Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

В XVII в. происходила гибель обеих важнейших составляющих предшествующего знания – естественной истории и натуральной философии; они менялись, их части получали иные названия, смысл и содержание. Примерно после 1600 г. началась передача знаний из естественной истории в науку [Cohen 1994]. Или, другими словами, наука освобождалась от некоторых признаков натуральной философии. Вместо прежнего изучения единой целостности природы и всего мира – произошло выделение много более локальных концепций научного знания. Раньше воззрения на природу были лишь частью цельного, взаимосвязного знания о мире и человеке. Например, аристотелизм считает тело не природным феноменом, но частицей огромной многоуровневой классификации из категорий. А новая наука, воплощённая прежде всего в Галилее, изучает феномен как таковой, вне априорной связи его с целостностью прочих вещей. Целостное воззрение на мир и единство натуральной философии обеспечивалось общим для всех знаний корешком книги: антропоцентризмом. С исчезновением этой скрепы знания автономизировались. В результате натуральная философия породила то, что называли номотетическими науками, изучающее законы математизированное естествознание, а естественная история постепенно преобразовалась в то, что теперь называют коллекторскими научными программами [Розов 1995; 1999].

Итак, в XVI в. – во многом под влиянием работ Парацельса и созданной им ятрохимической традиции, но также и в связи с другими источниками – возникла мода на естественную историю, которая будет длиться ещё долго – примерно до XVIII в. Мода – потому что в это время стало привычным называть «такие» сочинения историями. Возникает множество «историй о…». Довольно трудно обозначить предмет того, о чём пишутся эти истории, но сами сочинения выделить нетрудно. Это истории о природе – так, как её понимали. В это время Белон написал «Естественную историю птиц», Дюре – «Чудесную историю растений», Альдрованди – «Историю змей и драконов», Джонстон – «Естественную историю четвероногих». Довольно полный перечень «Историй» можно найти у Н. А. Коробкова [Коробков 1971] – это и Сальвиани «История водяных животных», и Моуфет «Театр насекомых», Ронделе «О морских рыбах», Сваммердам «Библия природы», Рэй «История растений»…

С современной точки зрения важно заметить, что предмет для такой истории – как сейчас бы сказали, объект природы – был выделен принципиально иначе, чем современный объект познания. В XVI в. от современной науки отличаются прежде всего не методы познания (детские игры в индукцию, практику, опыт, дедукцию, гипотезу, неизмышление сущностей – были свойственны людям очень давно и, конечно, не это отличало науку). Отличие – и важнейшее – состояло в том, как именно выделялся объект исследования.

В тех описаниях, которые встают со страниц многочисленных «Историй», встречаются не только объективные признаки существа самого по себе, но также и семантические, социальные, антропологические характеристики, которыми существо обладает в связи с его определённым размещением в мире. Тут и происхождение названия этого существа, и истории, с ним связанные, в том числе буквально – охотничьи истории, и его лекарственное значение, пищевая ценность, и мифы, и упоминания в древних книгах. Всё это перечисляется вместе с признаками размера и окраски, формы и способов поведения – как равнозначимое, равноинтересное и в равной степени относящееся к этому живому существу. Мифологические, экологические, семантические связи приписываются живому существу с той же обязательностью, что и его морфологическое строение [Ashworth 1990]. Ведь зверь не случайно съедобен и вкусен, не случайно так себя ведёт – всё это связано с его строением, его характеристиками, приготовляемые из него лекарства прямо связаны с его формой.

Существо нельзя выделить из его истории и историй о нём, существо можно показать только в единстве с его средой – в которой оно обитает и в которой встречается человеку, – в том числе со средой литературной, в которой оно непосредственно дано человеку, о нём узнающему. Объект вырезался из природы не «по самому краю», а «вместе со связями», со своим «заграничьем». Выделения автономного объекта, объекта «самого по себе» вне «всего прочего, не относящегося к делу» – не было. Потому что такое деление возможно лишь после чрезвычайно сильной познавательной операции, очень субъективной – когда человек решает, что нечто из относящегося к рассказываемому существу не имеет значения. В мире, столь великом и премудро устроенном, сам человек решает, что интересно, а что не имеет важности. Этой установки, крайне сильно меняющей познание, ещё не было, и объект исследования брался в истории наивно – как есть, со всеми к нему прилипшими дополнительными историями, которые были его частями – как листья, цветки, свойства и влияния.