Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Есть и ещё одно уязвимое место у этой замечательной и обширной концепции развития биологического знания. Как некритически и без особенных разъяснений вводится понятие дотеоретического уровня, так же некритично входит в тест понятие здравого смысла. О нём говорится, что вот он есть такой в человеке – такая вот способность, которая может порождать систему Аристотеля, например. Ведь Этрен считает, что всё, чего достигает народная таксономия – это работа здравого смысла. Здравый смысл берётся как некая данная и нерасчленяемая душевная способность, часть человеческой натуры, которая порождает такие вот особенные формы знания – как у Аристотеля и у всех до Линнея, а в некоторых отношениях – и до Дарвина. Всё, что по этому поводу сказано у Этрена – что знание это, здравосмысленное, родственно мифическому знанию, здравый смысл передаётся и создаётся примерно как миф. И – вот с таким понятием нам надо пытаться объяснить развитие науки?

Это неоперациональное понятие. Мы можем выяснить, является ли такое-то положение аристотелевским или демокритовским, или что входит в концепцию Дарвина, а что – Ламарка. Но не существует способа обосновать, что нечто – здравый смысл, а вот это – уже нет. Если такие развитые теоретические конструкты, как вся аристотелева метафизика, относятся к здравому смыслу – туда может быть погружена (и оттуда отнята) совершенно любая идея. То есть автор, возможно, прав, и он нарисовал очень красивую и убедительную картину – но работать с ней невозможно. Определение того, что является интуитивным, а что контринтуитивным, что входит в здравый смысл, а что – нет, зависит от очень прихотливой и субъективной логики автора, разработать признаки отнесения концепции к «только здравому смыслу» или «к настоящей науке» – не удаётся. К тому же здравый смысл, по крайней мере в той форме, в которой он внешне выражен, зависит от конкретного состояния данной культуры, а не является универсалией – а Этрен хотел бы мыслить здравый смысл именно как универсалию, применимую к любым культурам и как часть человеческой природы. Для описания этой части слишком мало сделано, она получилась слишком неопределённой – и пока это понятие не может быть рабочим, мы не можем нагрузить его функцией объяснения происходящего.

Средневековые гербалисты и рождение естественной истории в XVI в.

История естественной истории

Итак, начать с самого начала никак не получится. Самое начало теряется в глубине бесписьменной культуры – в народной таксономии того или иного региона, в обычаях племён, выделяющих в мире некие растения и животных и их специально именующих, включающих в группы более общие. Это начало мы можем в большинстве случаев только предполагать. Но нам надо выбрать какое-нибудь начало – и к нашей теме очень близко находится одно из них, это – начало естественной истории.

Та область знания, в рамках которой шел процесс становления будущих биологии и биологической систематики, называлась естественной историей. Это довольно старое, ещё аристотелевское обозначение. В Средние века естественная история была, по сути, не очень чётко определённой областью, где-то рядом с натуральной философией – и включающей медицину. Так понималась естественная история ещё в XV в. В начале XVII в., у Ф. Бэкона, естественная история уже не более чем промежуточная форма знания, что-то недостаточное, устаревшее, что должно быть заменено знанием современным, индуктивным. То есть расцвет и упадок естественной истории укладывается в XVI в., до того это лишь пустое сочетание слов, после – отжившее обозначение.

У Бэкона сформулирован идеал – какой должна быть естественная история. Существовавшие ранее естественные истории признаны неудовлетворительными. По Бэкону, естественная история не должна оперировать образами. В ней должны быть детальные описания и точные рисунки. Естественная история должна быть фундаментальной и основываться на истинной философии, вытекать из аксиом и продуцировать множество замечательных работ и эффектов. Такой естественной истории ещё не было – её надлежало создать. Существует мнение, что как раз Бэкон разработал такой метод и повлиял на становление науки. Однако взгляды Бэкона мало повлияли на работу Королевского общества и на труды естественных историков – лишь через долгое время его философия была воспринята как предвосхищающая развитие наук [Ashworth 1990; Ахутин 1976; 1988].

Традиционно к сочинениям по естественной истории относят травники, книги с описаниями и изображениями растений. После изобретения в XV в. книгопечатания стали регулярно публиковаться такие травники. Например много изданий выдержала книга «Сад здоровья» (Ortus sanitatis, 1491 г.). Эти труды были весьма неточны, множество сведений были вымышлены, во многом это были не факты, а расхожие суеверия, но распространение таких книг стимулировало работу тех, кто хотел изучать естественную историю.