Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Вот ещё один пример. Аристотель исходил из функционального анализа конкретных организмов, не полагая, что существуют высшие дедуктивные принципы, из которых можно выводить организмы. Чезальпино выделил в морфологии «органы, свидетельствующие о Божественном плане», и выстроил систему на их сходствах и различиях. Современная система строится при сопоставлении мощности синапоморфий, на основании соображений о минимальном количестве изменений, связывающих группы между собой. И во всех – совершенно разных – случаях остаются «лишние детали», которые не удаётся поместить в систему. У Аристотеля такие никуда не относящиеся роды назывались eide anonyma, у Чезальпино – genera innominata, сейчас – incertae sedis. Это группы, которые не встроены в систему, которая, тем не менее, считается общей и универсальной. Относительно этих групп имеется надежда, что когда-нибудь, если знаний станет больше, как-нибудь так получится, что они всё же встроятся в систему. Впрочем, особенных неудобств они не доставляют и их спокойно игнорируют как творцы систем, клянущиеся верностью опыту, так и строгие рационализаторы.

На эту черту систематизаторского мышления важно обратить внимание, поскольку она указывает на характер материала, с которым работает естественник. Никакие сколь угодно упорные попытки выстроить всеобъемлющую систему не доходят до конца – разнообразие всегда намного больше, чем способности людей упорядочивать это разнообразие. И потому успешными признаются не попытки, в которых «всё сошлось» и нет исключений – таких попыток попросту не существует – а те, где удалось добиться хотя бы некоторого успеха. Эта ситуация не часто осознаётся, хотя она чрезвычайно радикально отличает биологию от наук, более близких к физике.

Особую проблему составляют группы, по которым систематик не обладает полным знанием. Во времена Чезальпино это были экзоты – иноземные экземпляры доставлялись не всегда в идеальном состоянии. Иногда отсутствовали некоторые части, и приходилось иметь в системе также и растения, о морфологии которых не было полных сведений. Это кажется частной ситуаций, временной – поскольку ведь становятся лучше средства связи, можно отправлять экспедиции, доставлять качественно собранный материал или вообще привозить живые экземпляры. Однако эта временная ситуация сохраняется и проблема становится всё острее.

В отличие от времён Чезальпино, в современную систему входят и растения, сохранившиеся в ископаемом состоянии. От растения могут сохраняться только листья или стволы. Многие животные известны лишь по одному типу останков, например, от акул сохраняются в основном только зубы. По многим причинам у множества образцов морфология принципиально неполна – и никогда не будет полна. То есть наличие в системе принципиально несравнимых в силу разной представленности морфологии элементов – характерная черта любой научной системы, претендующей на полноту.

У народно-таксономических систем такой проблемы не было, поскольку любая народно-таксономическая система локальна и не пытается охватить всё разнообразие – в любом мыслимом аспекте. Народная система берёт преимущественно хозяйственно-значимые формы, добавляет к ним самые распространённые, демонстративные, характерные, привлекающие внимание, важные в отношении сакральном, упомянутые в мифах… И останавливается. А научная система начинается именно с претензии охвата всех экземпляров во времени и пространстве, и сразу же оказывается, что она – если говорить совсем строгим образом – не может быть построена. И эта проблема принципиальной невозможности познания всех необходимых для построения системы признаков решается точно так же, как проблема не укладывающихся таксонов: создаётся параллельная система, вливающаяся в общую систему на достаточно высоком уровне, а внутри этой параллельной системы экземпляры обрабатываются «по иным правилам»: с учётом имеющейся морфологии, так что образуются особые таксоны – форм-роды – которые можно сравнивать только между собой и, несмотря на внешнее сходство имён, сопоставление их с «нормальными» таксонами является запрещённой операцией.

Выстраивая морфологию растения, пытаясь понять, что тут важно, на что можно опираться при построении системы, Чезальпино создал образ идеального растения. Он выстраивал широкие уподобления, органы растения находили соответствия в космических силах. В определённом отношении это напоминает нумерологические соответствия, которые можно видеть, например, в китайской алхимической традиции. Чезальпино искал «главный» орган растения. В космосе для него главным было Солнце, оно было в некотором смысле образом божества, центральным элементом мироздания. И среди органов растения Чезальпино было нужно отыскать сердце, аналог солнца. Он нашел его, обозначив так то место, где разделяются семядоли и первичный корень. Это область между корнем и стеблем, зона роста, её Чезальпино считал органом-солнцем растения. Он также соотнёс «растительную душу» с сердцевиной растения.