Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Тут важно, что эта необходимость не вечна, у Аристотеля тут нет разговора о неизменной, вечной и необходимой природе – напротив, речь о подлунном мире с непрерывно изменяющимися условиями жизни. Всякая необходимость тут конвенциональна; это не абсолютная причинность в смысле направленной к благу богоподобной силы. Для Аристотеля и Чезальпино форма (эйдос) или душа (псюхе) организма отвечает за физическую организацию и витальность. Но у Аристотеля жизнедающий принцип (архе) и имманентная форма (дюнамис) являются только отцом и непосредственным предком [Atran 1990]. Материальное наполнение следует иным каузальным процессам, зависящим от идеального направления, которым идёт актуализация формы. Имманентные формы, которые принимают индивиды одного вида, сходны, но не идентичны. Для Аристотеля некая форма может себя осуществить, только когда выполняются определённые условия в окружающем мире и выполнены «условия материализации». И потому аристотелевский термин natura (фюсис, если пытаться быть более точным) относится к весьма различным ситуациям: 1) потенциально развивающимся индивидам, 2) актуальным процессам развития, 3) финальному результату такого развития. Это связанные ситуации, но не идентичные – особенно относительно «материального выражения».

У Чезальпино представления о мире несколько иные. Как и у величайшего множества христианских мыслителей, у него произошло «сплющивание» причинности. В определённом смысле христианство, особенно послегностическое, константиново христианство, повлияло на философию как дорожный каток: все тонкие различения, иерархии и представления о многообразных видах причинности сплющивались, становились неразличимыми – по контрасту с величайшей причиной всего мира, Творцом. Монизм оказывает редуцирующее влияние на рассуждения об иерархическом устройстве бытия и соответственно на разные роды причинности, существующие в мире. В конечном счёте всё сотворено – и твари, и условия для них, и законы – и различаются эти вещи всё реже и всё труднее, пока в Новое время категория причинности не станет полностью инвалидной, в действующей причине сольются все прочие виды причин и возникнет уже возможность вообще не понимать, что такое причина, это станет словом без содержания – что продемонстрировал на заре европейского скептицизма Д. Юм, – и вслед за ним развернулась огромная и тяжёлая система Канта, пытающаяся справиться с призрачной опасностью путём создания действительных трудностей.

Но, конечно, все эти происшествия будут потом, а у Чезальпино – у него коллапсировали все три случая (потенциальный индивид, действительные процессы развития и результат) – в единое выражение божественного творения. Для Чезальпино виды – это имманентные формы материальной реализации замысла Бога на земле sub specie aeternitatis. Этрен [Atran 1990] приводит цитаты, поддерживающие такую точку зрения. Чезальпино не допускает существования форм без материального содержания (что считается аристотелизмом, а не платонизмом), полагает, что человек скорее схватывает, понимает вещи природы, а не конструирует их своим разумом de novo. Уже закладываются основные черты мировоззрения естествоиспытателя, которые потом разойдутся обыденным «наивным реализмом» – мир, который мы видим, считается фундаментальным и единственно существующим миром. Труды, принимаемые естественником в деле изучения природы, надлежит тратить на единственное в самом деле существующее и отображающее замысел Бога о природе – а не на нечто, сконструированное собственным рассудком человека, неединственное, многоальтернативное и нефундаментальное, кажущееся.