Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Наука начинается с редукции чувственного опыта, тем или ным способом эмпирия ограничивается, отодвигается в сторону, просеивается, подвергается селекции – в общем, несколько уменьшается. Это чрезвычайно важный момент, на него надо особенно обратить внимание. Дело в том, что сейчас систему строят совершенно бездумно – имеют список названий (например, видовых), список признаков – упорядочивают списки, получают систему… Это рутинная деятельность, смысл которой современный систематик обычно затруднится назвать – ничего умнее слова «кадастр» не заводится в его несчастной голове (синоним: полная филогенетическая система видов, другой синоним: Божественный план). Между тем при создании систематики отдельной и важнейшей задачей было оправдание самой возможности таких действий. Ведь эти самые видовые названия в качестве элементов, которыми теперь манипулирует систематик – не были даны. Не было такого предмета знания. В аристотелевском мире части мира были иными. Чтобы создать возможность оперировать таксономическими названиями как независимыми и автономными элементами – в современном смысле, – Чезальпино была нужна определённая философия, разрешающая такой познавательный акт. Он использовал христианское мировоззрение – только им гарантировалась у Чезальпино справедливость таких действий. Говоря прямо, отказ от этого основания подобен опровержению исходного пункта доказательств. Если некто не признаёт такой картины мира, с Богом-Творцом, создающим независимо каждый отдельный вид отдельным творческим актом – нужно отдельное доказательство возможности систематики, иначе она оказывается интеллектуально необоснованным действием, всего лишь рутиной, мыслительной привычкой без смысла.

Для Аристотеля было необходимо знать все виды, подлежащие данному роду – чтобы правильным образом дать характеристику рода. Именно тут на Аристотеля работала парадигма народной таксономии: в рамках локальной фауны или флоры легко решить, что (почти) все формы известны, так что «элементарные виды» даны все и сразу, «народный систематик» лишь организует их в «правильно устроенные» роды (родовиды). У Аристотеля были в наличии все «нижние» элементы и можно было обсуждать связь их с некоторыми высшими категориями – собственно, Аристотелева «биология» и есть прописывание этих связей в конкретных рассуждениях – соотнесение наличных народных видов с высшими категориями.

У Чезальпино ситуация несколько иная. Его «система-план» разворачивался «сверху», и потому надо было знать все различные роды до того, как известны все виды. Если часть истинных родов не известна, виды будут описаны ошибочно [Atran 1990]. Потом это положение будет детонировать у Линнея: род определяет признаки. Сторонники индуктивной систематики вроде Майра с трудом понимают смысл этого выражения, между тем именно так начинается систематика – так её делает Чезальпино. Систематика есть в первую очередь дедукция, разворачивание высших категорий, дедукция, которая по результату должна совпасть с эмпирически выявляемым разнообразием – но никоим образом не может руководствоваться видами, якобы известными «опытным путём».

Тут возникает некоторое противоречие. Получается, что Чезальпино всё же берёт виды не как самые первичные по отдельности созданные элементы, а в рамках некоторой иерархии групп – в частности, внутри родов. Чтобы понять, как это делалось, следует увидеть образ результата, который предстоял работе Чезальпино. Законченная работа мыслилась ему в виде таблицы. Естественная система представала как полностью заполненная численными отношениями большая таблица [Корона 1987; 2001], в пределах которой объекты классификации располагались как растения в саду – на клумбах и грядках. Бог, который есть чистое качество без малейшего признака количества, одухотворяющая форма, порождает такую таблицу всю разом, и в каждой клетке таблицы числа являются качествами, лишь взаимоотношения их мыслятся количественными. Непрерывность классификационного пространства и постепенность переходов в нём основывались на двух постулатах: 1) природа не делает скачков, 2) природа не терпит пустоты.