Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

«Индуктивная» интуиция необходима исследователю, если у него не имеется «дедуктивной» интуиции. Если каким-то образом даны первопринципы и категории, в которые следует вмещать получаемый опыт – то, конечно, можно обходиться без индуктивной интуиции. Дедуктивная интуиция померла вместе со схоластикой, и новая европейская наука отыскивала себе иные возможности. Однако опыт – это очень широкая категория, и из него можно извлечь самые разные вещи. Парацельс, например, извлекал нечто, за что его потом считали безумным. Точно так же и Сваммердам из этого же опыта извлекал безумные вещи – за что его сначала считали безумным, а потом – великим учёным (он видел то, что в собранном им микроскопе было увидеть нельзя). И вот Чезальпино тоже извлёк из опыта свою систему, но для этого ему потребовалось сильнейшим образом упростить опыт. Сходная ситуация была и у Гарвея – он был вовлечён в развитие атомистской (корпускулярной) доктрины, которая доминировала в английской натуральной философии с середины XVII в., с кульминацией у Ньютона и Локка. То есть и Чезальпино, и Гарвею помогло сильное упрощение опыта – став более бедным, опыт с большей лёгкостью указал на то общее, что в нём скрывалось.

Христианское мировоззрение способствовало индуктивизму Чезальпино и Гарвея. Всякий индуктивист – чтобы обосновать свои действия по использованию аналогий, сходств объектов – должен принять высший упорядочивающий принцип, который позволяет ему работать индуктивно. То есть индуктивист должен – вопреки тому, что непосредственно в опыте этого не дано – произносить нечто по поводу всеобщего сродства природных сил, принципа системности или что-то о всеобщем сходстве и глобальной упорядоченности. Гарвей, например, для этой цели использовал аристотелеву аналогию. Чезальпино опирался на догмат Божественного совершенства. Впрочем, вполне возможно, что на христианское мировоззрение столь же удобно опирать и дедуктивизм. Важно не то, как используют христианство (конечно – каждый раз по случаю), а то, что тогда, в самом начале, у индуктивизма были серьезные проблемы с обоснованием (впрочем, как и теперь), и первые индуктивисты очень серьёзно относились к мировоззренческому базису своей философии, не полагая, что она «естественно» порождается повседневным опытом.

Впоследствии эта деталь мировоззрения, представление о высшем упорядочивающем принципе, оказалась востребована у множества механистов и атомистов. Для Локка (1690) естественные виды в цепи бытия – сложные тела, отличающиеся мелкими и незначительными подробностями. Фактически не предполагается жёсткой упорядоченности, которая включает все биологические виды. Кстати, для истории систематики Локк – очень не случайная фигура. Он был хорошо знаком с ботанической литературой своего времени, сам препарировал растения, учился в Монпелье вместе с Маньолем [Sloan 1972]. Сходным образом у Ньютона все естественные виды являются сложными преобразованиями исходной вечной субстанции, которая функционирует как первичный archai. И затем у Геккеля это выразилось в его принципиальном и воинствующем монизме – материалистическом монизме.

Исходя из специальным образом обеднённого опыта, с помощью «интуиции» (бессознательно) находя в нём общие черты, проверяя возникающие таким образом гипотезы об общности, принимая некую весьма туманную причину, позволяющую действовать индуктивно («связность мира») и заменяя природу полученной из обедненного опыта рациональной схемой, Гарвей и Чезальпино были первыми исследователями живой природы, которые в самом деле сломали прежнюю (аристотелевскую) методологию исследования и создали новую. Они являются творцами нового метода исследования живых объектов. Они были самыми честными сторонниками Аристотеля в своё время, и то, что они делали, сами они понимали как возвращение к Аристотелю и очищение его гениальных воззрений от накопившихся ошибок. И это очищение привело к кардинальному изменению самой системы знания – много более радикальной, чем могли даже помыслить записные бунтари и легкомысленные противники.

Особенно занимательно сближение этих исследователей, поскольку оба они считаются открывателями кровообращения. Чезальпино открыл большой круг кровообращения – о котором, правда, догадывались многие. Однако некоторые вопросы, противоречия галеновской медицины не были ещё прояснены, и честь окончательного открытия и доказательства циркуляции крови – и открытия малого круга кровообращения – принадлежит Гарвею (с очень длинными оговорками – приходится перечислять десятки предшественников, см. [Pagel 1976]). Но оба исследователя занимались сходными проблемами и их мысли были весьма близки.