Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Можно обратить внимание: никаких сложных методологий по поводу опыта у этих «первых настоящих учёных» не было, их методы не более эмпиричны, чем у Парацельса. Но в целом Гарвей (в работе о движении сердца и крови, 1653 г.) полагается на экстраполяцию и аргументацию от непосредственных чувственных данных, а Юнг кроме того смотрит на геометрию. Юнг понимает научный метод как критический, doxoscopus, комбинируя логику и опыт. Юнг полагал истинно-научным методом полный синтез разных опытов, начиная с наиболее очевидного и продвигаясь к тёмному и запутанному, разрешая проблемы противоречивого опыта в конечных комбинациях элементарных принципов.

Эти принципы – не математические принципы открытия, которые позволяют учёному-естественнику создавать абстракции без вторичных качеств и так схватывать реальность основополагающих физических форм. Скорее, это в более узком смысле принципы чувственного опыта, чьё математическое выражение должно быть сконструировано после фактов, уже тогда, когда «поле фактов» прояснено и некоторое фактическое понимание достигнуто. Для Галилея геометрия Евклида составляла (частичную) модель реальности, для Юнга структура геометрической модели находилась в химии, как в отделе естественной истории. Для него невозможно ментальное предвосхищение эмпирических обобщений, невозможно признать искусственные эксперименты подтверждением или отвержением a priori мыслимого.

Лекции Юнга по ботанике были изданы после его смерти. Подобно Чезальпино, он оговаривается, что вариации текстуры, цвета, запаха, вкуса, медицинских свойств, местообитания и времени размножения – несущественны, но в отличие от Чезальпино – что число цветков и плодов – тоже. У Иоахима Юнга уже сильно развит юмовский скептицизм – он не полагает, что во фруктификациях можно отыскать «золотые гвозди», которыми скреплена случайная хаотическая реальность опыта и вечно-неизменные законы математики. Юнг надеется с помощью скрупулёзного точного описания продвинуться к некоторым неделимым корпускулам, организующим опыт. Так что Юнг не стал из философской морфологии выводить особую значимость фруктификаций, он надеялся на пути чёткого описания форм в ясных геометрических образах выйти на некие законы сочетания признаков, которые и укажут ему путь в хаосе живых форм.

Много более известный ботаник – Джон Рэй (John Wray, 1627–1705) – первый ботаник, который не был врачом. Он может считаться последователем Чезальпино – по крайней мере, он утверждал, что классификация не должна следовать функциональным и экологическим критериям. В «Historia plantarum» (1686 г.) Рэй развивает свою систему, основанную на морфологии И. Юнга. Дело в том, что к Рэю попали рукописи Юнга, и он был знаком с основами его системы, так что идеи Чезальпино, не воспринятые из опубликованных книг, пришли к Рэю через рукопись последователя Чезальпино. Благодаря этой рукописи Рэй познакомился с идеями аналитической морфологии и использовал точный подсчёт органов и элементов органов у каждого сорта растений. Рэй полагал, что Бог за 6 дней создал все виды растений, а с тех пор они варьируют неопределённым и бесчисленным множеством в цвете, запахе, окраске и пр. Гибридизация происходит только между видами одного рода.

Таблицы Рэя напоминают логические ключи Чезальпино. Однако у Рэя логика поверхностна: не фундирована онтологически. Это обычное отличие англосаксонского образа мыслей от континентального. Мы видели, каких трудов стоило Чезальпино продумать и основать свою систему – от первопринципа до самых малых частей метода всё следовало единой логике и картине природы. Рэй же был скептиком и говорил: так как мы не знаем сущности вещей, вместо существенных признаков при построении системы иногда могут использоваться акцидентальные признаки. Ничего страшного, что они случайные – раз они, насколько мы видим, служат для различения форм – ну и пусть пока служат.

Система аргументов Рэя отчетливо сходна с системой Локка (ср. «An Essay Concerning Human Understanding», 1690 г.). Это отдельная и крайне интересная тема – влияние философов на естествоиспытателей, достаточно вспомнить, с каким почтением и вниманием относился Лавуазье к мыслям Кондильяка. Провозглашаемая независимость науки от философии является, конечно, востребованным мифом, причины которого – оборонительные: чтобы не втягиваться в бесконечные споры с философами, учёные отрицают за ними право решать научные проблемы. Но то, что отвергается на уровне общем, очень даже принимается в частном случае. Многие ученые находились под чрезвычайным влиянием той или иной философской системы и их научные достижения несут явные черты данной системы.