Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Теперь, после того, как мы знаем историю становления ботанической классификации, нам легче произвести реконструкцию того, что именно сделал Линней. Если первая наша реконструкция – системы алхимической, парацельсианской – была трудна потому, что таких систем из XVI в. не известно и данных для её построения мало, то Линней труден своей известностью. Какая реконструкция? Линней и Дарвин – самые известные учёные, каждому посвящены многочисленные монографии. При любом упоминании Линнея вспоминаются биномиальные названия и искусственная система. Однако, рассматривая эту историю становления систематики так, как проделано выше, мы приходим к пониманию: как Дарвин – это не тот, кто «придумал эволюцию», смысл его открытия совершенно в ином, так и Линней – это не тот, кто придумал удачную искусственную систему. Важнейшим шагом Линнея – вслед за Чезальпино – было создание морфологии растений, а если прямее – создание нового объекта: растения. Того объекта, которым отныне будет заниматься систематика растений.

В каком-то смысле это уже было сделано Чезальпино – однако его работы были забыты, не пользовались признанием. Чезальпино предвосхитил Линнея – как он предвосхитил Гарвея, однако открытие кровообращения всё же по праву приписано Гарвею, а создание первой работающей таксономической системы и первой «действующей» программы систематики – Линнею.

Линия Линнея

Довольно часто высказывается точка зрения, что работа Линнея была только перенесением в область биологии отработанного образа действий в другой области знаний. Обычно этой другой областью считают схоластику, комментирование и интерпретацию текстов. С тем же успехом можно найти и прямо противоположные мнения – например, что наука семнадцатого века была рождена протестантским отвращением к католической метафизике [Geyer-Kordesch 2006].

Или, например, в [Schuh 2003] система Линнея рассматривается как коммуникационная система. Номенклатура нужна прежде всего как однозначный язык, с помощью которого можно говорить о растениях, указывать на них таким образом, чтобы собеседник однозначно понимал, о чём идёт речь. Эффективность системы с такой точки зрения – в её способности передавать информацию, можно оценивать минимальный размер номенклатурного сообщения, достаточный для указания на объект.

Ещё одна точка зрения – методы наблюдения за Книгой природы пришли из филологии, где были отработаны на Писании. Так совершалась каталогизация минералов, растений, животных – она сходна с приёмами, которые совершает филолог при текстовом анализе, выписывании значений и вариантов. Способы работы с Книгой Природы по своей методологии происходят от методов экспертизы, экзегетики текста. Для создания биологической классификации использовалась развитая в течение Средних веков и ещё более в Ренессансе традиция исследования вариантов текстов, тщательного изучения древних манускриптов. Сущность метода состояла в последовательном изучении каждой детали, сравнение с другими деталями того же вида, движение от слова к слову, выявляя смысл.

Тут, кажется, единственное, что можно сказать – всё знание Средних веков было пронизано этой «схоластикой» и этой «филологией», так что способ работы и организации знаний, принятый в XV–XVII вв., наследовал этому методу. Однако именно потому, что это было нечто неспецифическое и свойственное любому знанию, трудно вывести специфику биологической классификации из общего «филологического стиля».

Надо сказать, что и до сих пор относительно Линнея совершаются открытия и выдвигаются интересные гипотезы. Например, совершенно серьёзно исследуется – не был ли он розенкрейцером [Cain 1992]. Говорится, что вроде бы нет, но был очень близок к заявленным ими целям. Был ли он алхимиком? Нет, но алхимия составляла тот фон, тот воздух, которым дышало время, на алхимическом языке разговаривали образованные люди, студенты учились по алхимическим учебникам, в университетах преподавали профессора-алхимики, и традиции алхимического знания встречались повсеместно. Иногда обсуждается, не разделял ли Линней взглядов последователей Парацельса [Koerner 2001] – о том, что каждый вид имеет свою сигнатуру, собственное символическое значение. В библиотеке Линнея было много оккультных трактатов, алхимические работы, тексты Р. Луллия, А. Кирхера [Cain 1992; Breidbach 2003; Findlen 2004; Breidbach, Ghiselin 2006]. Но алхимиком Линней всё же не был. Чтобы понимать алхимию и несколько ею интересоваться, в XVIII в. уже не надо было становиться алхимиком: это было «общим мнением». Когда-то «алхимические» корни Линнея казались очевидными [Emerton 1984] – Изидор Сент-Илер писал: Линней следовал взглядам и номенклатуре алхимиков, – подразумевая, конечно, парацельсианцев. Но А. Кейн, разобрав вопрос [Cain 1992], приходит к выводу, что Линней был сторонником «обычной» для барокко метафизики.