Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

При этом у фруктификаций имеется очень серьёзный недостаток: интуитивно выделяемые группировки далеко не всегда выделены признаками фруктификаций. То есть мы сейчас «знаем», что так «можно», но при создании системы требуется именно искусственно искажать природный порядок – для исследователя «очевидно», что порядок один, что следует выделять такие-то группировки, а – руководствуясь строением фруктификаций – приходится выделять другие. Тем самым мастерство классифицирования входит в противоречие со знанием растений – и это очень тяжкая нагрузка, Линней не раз высказывался о недостаточной естественности своей системы. Естественная система – это образ народной таксономии для классификатора [Berlin 1992].

Чезальпино, Рэй, Турнефор отлично понимали все выгоды, которые сулит классификатору следование за фруктификациями – но не были уверены, что это позволительно, не решались идти против интуиции опыта. Поэтому Турнефор изменял системе – вопреки принципу, некоторые роды у него определяются иными признаками, а у Линнея система выдержана строго – род есть уникальный вид фруктификации. Линней победил, поскольку имел смелость идти против природы, оставаясь верным своей системе.

План творения

И тут я опять – хотя это и несовременно – напомню основание. Мы видим, что учёный очень последовательно придерживается некоего принципа – а другие, не вынеся расхождения с данными опыта, не способны выдержать этот принцип. Откуда Линней брал силу? Это ведь в самом деле мучительно – знать растения как можно лучше, очень хорошо, учитывать их разнообразие – и действовать вопреки возникающим представлениям об общности, разрушать «очевидные» группы в угоду принципу. Откуда?.. Для Линнея дело было просто: таков замысел Бога. Он, Линней, раскрыл совершенный замысел Бога относительно растений, узнал формулу системы, и маловерием с его стороны было бы отказаться от созерцания этого замысла. У кого нет такого оправдания – нет и оправдания контринтуитивным действиям… Или надо выдумать что-то иное.

Для Линнея систематика – это божественная наука, поскольку представляет План творения. Линней вбросил теологию в природу – измерение абсолюта перестало быть делом фантастическим и толькорациональным, это стало обыденной эмпирией и практической задачей учёного. Наука и вера объединились в ботанике [Lindroth 1983], это было едва не последнее объединение такого сорта. Ещё Кеплер мог непосредственно сочетать солнечную мистику и практическую астрономию, Линней смог сделать ботаническую систематику лицезрением Рая и наблюдением мыслей Бога. Благодаря этому ботаника стала философичной, систематика стала философией биологии – и оставалась в этой позиции едва не до конца XIX в. [Breidbach, Ghiselin 2006].

Здесь идея Плана творения ещё присутствовала в мышлении, но больше не была непосредственно руководящей по отношению к опыту. Если угодно, отдельно располагался остро вглядывающийся в природу взгляд натуралиста и отдельно – некоторые весьма теоретические представления о Плане творения. Совмещать их можно было достаточно произвольно – поскольку ещё имелась уверенность, что такое совмещение в конечном счете тривиально.

Последним крупным представителем этой классической систематики был Линней. К соотнесению с Планом была предназначена Естественная система, а для практической таксономии использовалась искусственная. После Линнея – если несколько упростить историю – представления о Плане творения перестали жить в научном исследовании. Разумеется, история людей всегда сложнее истории идей и, например, после Линнея работал Луи Агассис, центральной идеей которого было распознавание Плана в разнообразии существ. Однако после Линнея такие люди всё сильнее выбивались из классики и всё чаще казались еретиками.

Как только систематика отбрасывает идею Плана творения, она сталкивается с очень сильной недостачей. Отрицая существование выделенной Естественной системы (или ее познаваемость) и признавая принципиальное равенство всех искусственных систем, которых, как понятно, можно сделать неопределённо много, – теряют целевую установку. Зачем классифицировать, если любая система столь же ценна и верна, как и все её соперницы?

Отсюда идут две дороги. Первая – создание практических искусственных систем. Таксономия нужна, чтобы определять организмы для практических нужд, – и появляются определители, частные искусственные системы. Другая дорога – поиск оснований, на которых могла бы быть выстроена научная классификация, более не ориентирующаяся на целевые идеи вроде идеи Плана творения.