Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Было придумано несколько оснований для построения системы. Главных идей – всего две. Первая предлагала заменить цель на метод. Унифицирующим началом, определяющим единство всего таксономического построения, может являться метод классификации. (Метод прорабатывали ещё схоласты, но в практику биологической классификации он введён позже). На этом пути были разработаны критерии гомологии (правила сравнения), создано представление об архетипе (Оуэн), выделена опора сравнения (типовой экземпляр) – словом, создан научный и социальный институт, некая социальная машина, способная давать на выходе сравнимые меж собой результаты и включающая в свои построения всех живых существ.

Этот социальный институт выстроен втихую, незаметно – споры, в которых были определены существенные его черты, уже забыты самими биологами. Например, в самом конце XVIII в., немного заходя в начало XIX в., шли споры о серийности коллекций [Hopwood et al. 2010]. Одна точка зрения – надо хранить «хорошие» экземпляры, лучших представителей вида, самых демонстративных, показательных. А прочие выбрасывать. Другая точка зрения, «серийная» – хранить в музеях и коллекциях следует большие серии, чтобы видеть вариации, смотреть географическую, возрастную изменчивость, экологические различия и т. п. Эти споры закончились примерно перед временами Кювье, в них ещё участвовал Кёльрейтер. В «машину систематики» вместе с организацией коллекций, гербарием, правилами написания этикеток, правилами номенклатуры, хранения, типовыми образцами и прочим – входит и понятие о серийности. Но уже в 30-е гг. ХХ в. многим музейным работникам было не ясно, зачем хранить «дубликаты», и сейчас, в начале XXI в., многие биологи искренним образом не знают, зачем это надо. То есть механизм систематики работает, опираясь на инерцию традиции, а рациональные основания, которые когда-то были положены в его основание, во многом уже забыты.

К началу XIX в. был во многом создан метод систематики, и возникла широчайшая традиция описательной систематики, которая, в свою очередь, стала классической. Эта классическая систематика была устроена на столь твёрдых основаниях, что даже теория Дарвина не поколебала её устои [Ereshefsky 1997]. Можно условно именовать эту классику «описательной» систематикой. Хотя это слово употреблялось раньше в значительно более узком смысле, оно – как кажется – всё же пригодно для обозначения этой могучей классической традиции. Во многих работах эту традицию сейчас называют типологической, но мне кажется, что это приводит к путанице: типология Гёте и типология типовых экземпляров – совсем разные идеи.

Эта традиция классики работает до сих пор. Дело в том, что у новых научных течений есть один врождённый недостаток. Будучи новой, каждая парадигма начинает пересматривать и переосмысливать весь до неё накопленный склад фактов. Он чудовищно велик, и времени на это не хватает. Поэтому каждая следующая классика надстраивается над новой – но занимает меньшую площадь, это действительно пирамида традиций. Проще говоря, в рамках классического описательного метода описано более миллиона видов, с помощью следующей статистической парадигмы – на порядок меньше, а следующая за ней генетическая прадигма описания пока отработала совсем небольшое число видов. И потому таксоны, выделенные на разных основаниях и, строго говоря, разными методами, непрерывно сосуществуют в рамках единой системы.

Наличие идеи Плана творения также накладывает очень серьёзные ограничения на образ результата познания. Произошла редукция огромных кусков теоретического компонента – учение Аристотеля о причинах вырождено до единственной; чтобы через игольное ушко втиснуть растения в Рай, пришлось пожертвовать почти всей морфологией – только немногое от цветков может уместиться в тесном саду. Огромное многообразие морфологии растений утрачено не случайно – ради размещения согласно Плану. Здесь можно обратить внимание на этот ход мысли, который повторяется очень часто. Стоит убежденному монисту добраться до идеи существенных признаков, как весь мир увлечённо разрушается в полную бессмыслицу, и весь наличный смысл остаётся в этих понятных (данному конкретному) разуму органах. Линней таким образом обошёлся с фруктификациями, считая, что в них проявляется Божественный план. А само растение – это такой не очень нужный придаток, благодаря которому фруктификации существуют на Земле. Через сотни лет совершенно ту же фигуру мысли выполнил Докинз. Причём даже его подчёркнутый атеизм ничего не изменил – монизм не нуждается в персонифицированном божестве, расплющивая любые наличествующие убеждения. Или – скажем осторожней – монизм является крайне тяжёлой формой мышления, выдержать которую способен далеко не всякий разум.

<p>Комбинативная система</p>