Рождение науки. Аналитическая морфология, классификационная система, научный метод

Такие совпадения не бывают «просто так». К сожалению, изучение таких системных сходств классификаций ещё практически не начиналось, но всё же можно указать на «странности» Линнея – находящиеся в определённой связи с выбором метода. Понятно, что многие до Линнея понимали полезность использования фруктификаций для различения форм, его заслуга – что он придал этому окончательность, исключительность, он настаивал на том, что система должна быть основана только на фруктификациях. Отсюда – прямым следствием – процессы размножения приобретали очень важную и специфическую роль, создавалась определённая «мифология» процессов размножения. В сочетании с выделенностью категории рода у Линнея получалось, что происхождение родов и видов различно – фундаментально различно. Виды являются «воплощениями» рода, его вариациями (род используется здесь как причина по Аристотелю). Но силы порождения в мире Линнея находятся не в индивиде, а в роде. Род не являлся материальной функциональной целостностью, он идеален. Жизненный принцип растения находится в его сердцевине; идёт игра на оппозиции мужского / женского, твёрдого / мягкого, покрова / сердцевины. Эти бинарные оппозиции создают морфологию и физиологию растения. Прямая логика заставляет считать, что источник возникновения новых видов – гибридизация между родами как носителями «жизнетворных сил размножения». То есть строгая «кристаллическая» таблица сочетанных признаков, дающая образ системы и наличных родов, порождает очень большое и в принципе неопределённое количество видов, образующихся при межродовом скрещивании.

Наконец, уже в самой первой из научных систем растений, у Чезальпино, проявилась ситуация, которая будет преследовать систематику на всём пути её развития. А именно: создавая вместо растения идеальную его схему (число, фигура, расположение фруктификаций), нормируя язык и называя одни и те же видимые части (= гомологичные) одинаковыми именами, применяя правильные названия, унифицирующие отношения сходства и различия, систематик теряет связь с обыденным языком, в различных диалектах которого существуют местные названия для растений (и животных, разумеется). Систематик, сопоставляя современную ему флору прежде всего с названиями Диоскорида (и Плиния), отыскивает соответствия и начинает растения «правильно называть» – древними именами. Эти древние имена, не использовавшиеся уже тысячу лет, выглядят для носителей обыденного языка неоправданными новациями. И в дальнейшем с развитием систематики проблема имён становилась всё острее и острее, наука об именах отделилась от обыденного языка и профан более не может правильно именовать даже знакомые ему организмы. Этой проблемы не существует для народной таксономии – и она появляется сразу при создании научной систематики.

Создавая формальный язык описания, схематизируя реальность, производя идеацию, наука создаёт область контринтуитивного и непонятного. Сколько выигрывается для экономии познания на формализации и кратком чётком обозначении идеализованных однородных элементов, столько теряется в понятности и требует времени для интерпретации, популярного изложения и обучения. Наука создаёт область ясного знания, и чем оно яснее, тем более удалено от обычного взгляда и здравого смысла.

<p>Ослепление наблюдателя</p>

Благодаря созданной Линнеем формальной системе морфологических названий производится редукция языка – в той же мере, что и природы. Ботаник учится именовать части растений единственно правильным образом и описывать фигуры столь же чётко, как и числа.

Редукция языка с его неопределённостями, метафорами, синонимами и т. п. – до однозначного термина; редукция природы до существенных признаков – позволяет взаимно-однозначно увязать язык описания реальности (текст) и природу. Книга природы пишется ботаником с однозначной определённостью, он находит в природе код, может однозначно его прочитать и разместить растения в систему – при этом единственную систему. Разумеется, с точки зрения Линнея это было постижение им (и его учениками) божественного Плана творения. Отбросив всё лишнее, он смог непосредственно созерцать упорядоченность растительного мира, кристаллически-точную систему.

Ещё одна сторона дела – тоже обычно непроговариваемая – состоит в изменении наблюдателя. В методологии естественных наук предполагается, что наблюдатель – субъект – совершенно отделён от объекта, вырезан из мира и может этот мир незаинтересованно наблюдать, мир же на него не действует. В науке выстраивается – путём последовательных идеализаций – предмет познания, который подменяет природное «нечто». Но ведь точно так же выстраивается и сам наблюдатель. Линней редуцировал природу растения до немногих существенных признаков; он редуцировал язык описания наблюдений до почти формального языка, состоящего из (почти) однозначных терминов, употребляемых в должном порядке словесной формулы. Но и сам описывающий такую природу наблюдатель – совсем особенное существо, вовсе не равное «человеку».