Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

В письме к Ф. И. Успенскому Н. Д. Протасов спрашивает, может ли Успенский выслать обмеры и фотографии с фресок в Московское археологическое общество: «К сожалению, этот материал не был получен в Трапезунде при мне, и я не могу судить о его значении»[795]. «Я, конечно, полагаю, что окончательная сводка добытого материала возможна лишь после того, как трапезундская область будет вообще обследована с такой же тщательностью. По крайней мере, вопросы о характерных особенностях специально трапезунтских храмов в связи с их зависимостью от грузинско-армянских течений, думается, возможно разрешить только после этого последнего обследования»[796]. Тем не менее Протасов «понемногу приводит в порядок свои черновые заметки о трапезундских памятниках»[797]. Были ли эти планы осуществлены, пока остается непонятным. После выхода в свет книги Успенского, как свидетельствует личное дело Н. Д. Протасова, хотя в его личном научном плане на 1926 г. значилось продолжить занятия над памятниками Трапезунда, выполнено это почему-то не было[798].

Вот как отзывался о Трапезундской экспедиции Н. Д. Протасов: «Во вторую командировку, по поручению Академии Наук, мною были обследованы ‘grottes basiliennes’, в пределах Genislin, Platana и Sumela, и памятники архитектуры и монументальной живописи византийской эпохи XIII вв. в Трапезуйте. Собранный материал имеет большое научное значение, т. е. позволяет решить вопрос о формах и путях проникновения восточно-византийской культуры в среду Грузии и Армении»[799]. Среди готовых материалов, где могла быть информация о Трапезунде, под номерами 3 и 4 значились только написанные и готовые к печати статьи «Василианские гроты Джевизлика» и «Археология византийской иконописи (VI-XIV вв.)[800] в записях от 17 апреля 1923 г.».

МАО[801], по-видимому, отказалось от идеи совместной работы над материалами, о чем косвенно свидетельствует письмо П. С. Уваровой с предложениями «назначить несколько заседаний по Трапезунду», написанное в мае 1918 г. известному археологу и антропологу Д. Н. Анучину: «Очень прошу продолжать заседания и надежды на доклады Бакланова, Протасова и Крымского о древностях Трапезунда и их общей поездки в Трапезунд. Ведь его нам не удержать; пусть же останется хоть что-нибудь на память»[802]. Состоялись они или нет, пока выяснить не удалось; но, как писала П. С. Уварова про Трапезунд Д. Н. Анучину немногим позже, «турки успели его уже занять, а мы всё собираемся только сделать о нем свой доклад. Один позор!»[803].

Впрочем, работы в Трапезунде хотел продолжить не только Ф. И. Шмит. Такое же желание выражают и Ф. Μ. Морозов в письме к С. Ф. Платонову[804], и Протасов в письме к Успенскому. От 14 марта 1917 г. в письме к Успенскому намекает и Б. Панченко: «Если весною или летом наладится какая-нибудь археологическая экспедиция в завоеванные области, прошу Вас горячо, похлопочите за меня или дайте знать, к кому обратиться. Думается, что я был бы полезен, потому что не отказался бы ни от черной работы, ни от скромнейшей роли»[805]. Несмотря на все трудности и обстоятельства, все участники экспедиции были рады продолжить изучение памятников Трапезунда – дело того стоило. Как ни ругался Клуге после первой экспедиции, всё его недовольство рассеялось после второго[806] предложения снова участвовать, и его непосредственный начальник на раскопках в Ольвии Б. В. Фармаковский временно отпустил художника, невзирая на неопределенность ситуации. Почти все желали и третьей экспедиции. «Меня очень интересует результат моей докладной записки, поданной мною, в приезд в Петроград, Академ[ику] Серг[ею] Феод[оровичу] Ольденбургу, относительно Трапезунда. Вопрос о Трапезунде, куда бы я оч[ень] желал бы поехать в качестве сотрудника Академии или Археологического] Общ[ества] Или Института, для охраны памятников старины Трапезунда и всего Малоазийского побережья, начатой Росс[ийской] Акад[емией] Наук; весьма вероятно,[807] с не меньшим удовольствием поехал бы туда, для учреждения Археологического Института или научной станции в Трапезунде или …[808] – профессор] Феод[ор] Ив[анович] Шмит. Пошлите меня с ним, и мы оправд[аем] Ваше доверие.

<…> Я жду обещанного вызова. После Пасхи, думаю, съездить в Батум за вещами. Я просил Ф. И. Успенск[ого] выслать мне открытый лист от Акад[емии] на право вывоза оставленных Ф. И. Успенским ящиков с турецкими архивом; он, наверное, на меня сердится за сотрудничество мое с проф. Ф. И. Шмитом, а потому умышл[енно] забыл напомнить об этом С. Ф. Ольденбургу»[809], – писал в одном из писем к С. Ф. Платонову Ф. Μ. Морозов.

Экспедиция и разговоры о влиянии Трапезунда и другой архитектуры и фресковой живописи Кавказа на русское искусство разбудили интерес к церквям Св. Софии. Ф. И. Шмит начинает заниматься Св. Софией Киевской, Ф. И. Успенский в 1918 г. «для охраны памятников» едет в Новгород, где тоже некоторое внимание уделяет Св. Софии[810].