Русский Порт-Артур в 1904 году. История военной повседневности

Но у всех этих людей, от новобранца до адмирала, прослеживалась определенная приверженность морским традициям и особые флотские манеры. Основные их проявления сводились к следующему. Так, выпускник Морского корпуса Б.Б. Лобач-Жученко отмечал нелюбовь моряков к строевым занятиям, вообще к армейским порядкам «с тупой, безоговорочной дисциплиной»[230]. Строевые занятия с моряками проводились на Дальнем Востоке в ограниченном объеме. Только 14 января 1904 г. командир Квантунского флотского экипажа капитан 1-го ранга Н.А. Матусевич подал рапорт строителю Порт-Артура по поводу обеспечения целиком предусмотренных уставом строевых занятий: «Прошу очистить и выровнять площадь по левой стороне зданий Морских казарм в Новом городе <…> для производства строевых учений с молодыми матросами»[231]. Последняя партия новобранцев-моряков прибыла в Порт-Артур на пароходе Добровольного флота «Казань». Пароход привез 1800 человек[232]. Начавшиеся через несколько дней боевые действия заставили в спешном порядке распределить большинство из этих людей по судам эскадры. М.М. Песков, служивший боцманматом (унтер-офицерский чин) на крейсере «Диана», вспоминал, как новобранцы при первом выходе в море «почти все полегли <…> от тяжести качки»[233]. Но еще до первого выхода в море эти новобранцы, едва одев морскую форму, усвоили, как писал Н.М. Португалов, «переваливающуюся с ноги на ногу походку, хотя было это еще вовсе не от привычки к палубе корабля»[234]. Делалось это, чтобы побыстрее показать свою принадлежность к флоту, если еще не по содержанию, то хотя бы по форме.

А.А. Ливен справедливо отмечал: «Офицеры разнятся от нижних чинов в двух отношениях: по общественному положению и по служебному. Матрос приходит из низших слоев населения, мало развитых и бедных, офицер же принадлежит к более интеллигентным и имущим классам, так называемому привилегированному сословию, между обоими существует пропасть от рождения, трудно переходимая как с той, так и с другой стороны <…> Нижний чин может уважать и любить “начальника”», но он никогда не будет считать его своим»[235].

Но вместе с тем различия эти существовали внутри стоящего над ними сознания общей принадлежности к флоту. Сознание этой принадлежности было свойственно как офицерам, так и нижним чинам. Оно основывалось на традициях, обычаях, взглядах, способах рассуждать и действовать. Знаток морских традиций М.Ю. Горденев определял их как укоренившееся повторение определенных актов и обрядов, не являвшихся необходимостью[236]. Так, моряк, входя в помещение на корабле, всегда снимал головной убор, чего почти никогда не делал на берегу (за исключением дома и церкви). Многие офицеры на русском Дальнем Востоке еще в начале XX в. в ответ на отданную честь или для приветствия равных снимали фуражку к общему удивлению офицеров армии. Официально на флоте такая форма отдания чести была отменена после Севастопольской кампании, не официально – дожила до Русско-японской войны. Получив распоряжение, моряк всегда отвечал «есть» (от английского «иес» – «да»), в то время как его сухопутный товарищ говорил «слушаю». В среде офицеров все распоряжения старшего младшему традиционно отдавались без повышения тона. Как чрезвычайное происшествие вспоминал мичман Д.И. Дараган эпизод на броненосце «Цесаревич»: «Сегодня произошел плохой случай, [командир] накричал на старшего офицера, а у нас этого не водилось. Изредка случались вежливые замечания, но голос никогда никто не возвышал»[237]. Вообще, как отмечал М.Ю. Горденев, долго пробывший в среде моряков, человек усваивает особый, весьма образный и выразительный язык. Своими корнями он уходит в терминологию парусного флота. Хранителями традиций были преимущественно офицеры.

В то же время не было моряка, который не знал бы, что выходить в море в понедельник – дурная примета, сказать вместо палубы «пол» (даже в казарме) означало оконфузиться, а плюнуть на палубу – совершить преступление. Преступлением считалось украсть что-нибудь у своего товарища матроса. Матросские чемоданы поэтому практически не закрывались. А вот удачное воровство у офицеров в матросской среде считалось проявлением лихости[238]. Впрочем, если случалось воровать, матрос старался стащить не у офицера, под началом которого он служил, а у «чужого». Тот же мичман Дараган писал родным 4 марта 1904 г.: «У меня пропало три рубля. Я убежден, что в десанте в чужих казармах»[239].