«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

– Как не трудно, а все-таки ты пойдешь домой, ты наказан ошибочно, а потому иди и собирайся в дорогу, одежду и денег тебе дадут и пока помолись поусерднее Богу и поблагодари Его за такую великую для тебя милость.

Действительно до самого его отъезда он так был тих, что я мог бы и забыть про его существование.

Между тем служебные мои обстоятельства складывались все хуже и хуже; никак не мог я примениться к делам, которые шли вразрез с моею совестью, а потому и от начальника своего я все более и более отдалялся, не видя возможности с своей стороны пресечь зло. Состоя, ко моему несчастию, членом строительной комиссии, я вынужден был выносить присутствие около себя прикомандированного ко мне также членом комиссии такого человека, который не мог быть терпим ни в каком обществе. Он, как меня уведомили, был наказан и сослан и опять подвергался вновь за дурные дела наказаниям, но, поступя в солдаты, дослужился наконец через протекцию начальника уже по гражданской службе до офицерского звания. Доверенность, приобретенная им неизвестно каким путем, сделала его близким к начальнику, и он получил место вахтера при хлебных магазинах, от чего считали, что у него до ста тысяч капитала. Во время возвышения цен на хлеб до двух и более руб. [л. 16 об.] на пуд бедные вдовы и сироты может быть, набравши денег Христовым именем, на один пуд хлеба получали от этого вахтера до восьми фунтов в пуд меньше. В глаза его проклинали и с плачем от него уходили. Все просьбы и жалобы на него были напрасны; так сильна была у него, грабителя сирых, протекция! Бесчестно было сидеть с ним за одним столом, но еще обиднее казалось тогда, когда по окончании всех построек его представили к награде. Самолюбие мое вместе с состраданием к другим так смешалось во мне, что я не разбирал тогда, какое из этих чувств преобладало во мне. Я просто стал ненавидеть этого человека, а вместе с ним и всех его покровителей и покрывателей, что, конечно, не укрылось от глаз всех участников зла. С этого времени они старались всеми средствами мне вредить, делали всевозможные неприятности, старались так сказать подкопаться под меня, устроили тайное следствие о моих делах, чтобы внезапно предать меня суду, но все их старания оказывались тщетными и состояние моих дел доставило мне более чести. Из Петербурга очень сильно настаивали, чтобы меня уволили от службы, что умножало в них желание вредить мне. Верно, они имели опасение, чтобы по моем увольнении не открылась вся ихняя фальшь. Мне же известно было только по письмам то, что обо мне были предписания на счет моего увольнения, но мое начальство от меня это скрывало. Трактуя об одном деле в присутствии, я противоречил за справедливую сторону, а принудил тем под видом других дел удалить меня от занимаемой должности советника. Вступя же в прежнюю свою должность, был командирован для следствия в уезд с указанием моего звания, потому что порученные мне дела должны исполняться чиновником земского суда, но я, поставя себе правило, что честным человеком можно быть везде и всюду и на всяком месте, исполнил все поручения и отдал в них отчет. Может быть, у них и тут было намерение очернить меня.

После сего губернатор переменил тон обращения [л. 17] со мной и начал входить во все мое положение. Я, хотя и уверен был, что он не должен был питать ко мне незаслуженной ненависти, но принимал его участие хладнокровно, не доверяя словам его, которые употребляются, судя по времени и обстоятельствам. Губернатор начал часто рассуждать со мной насчет моральной стороны жизни и проповедовал как истинный христианин, разбирая такие противуположности. Я терялся и недоумевал, что хотели из меня делать? Орудием их планов, не согласных с моими правилами и понятиями о чести, я быть не мог и оставался в ожидании новых испытаний.