«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

У доброго и почтенного Шефа умер любимый младший сын; страдание отца и матери очень трогало меня. В это время они уезжали на стеклянный завод122 и по возвращении тотчас навестили меня и взяли с собой. Супруга Шефа рассказывала мне между прочим, что они в проезд свой заезжали к бывшему председателю, живущему в лесу, между гор в одной горенке с женой. Чиновник этот, как говорили, весьма умный и добрый, был отрешен, решился удалиться от людей и удалился, ожидая решения своей участи. Жена его, весьма умная и неустрашимая, часто за отсутствием сотоварища своей горести видала беглых поселенцев, которые приходили к ней просить или хлеба, или денег. По возможности она их всех удовлетворяла и никогда не видала от них никакой обиды или огорчений. Однажды ее встретили едущею по дороге восемь человек бродяг и, остановив повозку, заглянули в нее. Увидев же ее там, они только вскричали: Ах! Это Вы? И с почтением стали просить у нее денег. В ответ она им сказала: Что вы, дураки, взбесились что ли? Разве вы не знаете, что у меня нет много денег? А как они все-таки продолжали усиленно умолять ее, то она и выбросила им мешочек с 4-мя рублями. В другой раз отделалась от 4-х человек одним пирогом. Заинтересовавшись такой парочкой, я непременно решил повидаться с ними, и вот однажды, будучи в уезде, я остановился на небольшой дороге и пошел пешком между горою и прудом, где у них была [л. 17 об.] мельница; это было уже вечером. Подхожу к маленькому двухэтажному домику, стучу у сеней с улицы и вижу выглянувшего из окна человека в колпаке, показавшегося мне великаном. Это была сама героиня. Она спросила меня, кто тут и кого надо. Я отвечал, что приехал новый для них человек, незнакомый им, но желающий с ними познакомиться. Мне отперли двери, я пошел в темноте ощупью по крутой лестнице, что показалось мне очень высоко. Войдя в комнату, я увидел кого-то сидящего у окна ко мне спиною за столом, на котором стояла кастрюля. Он ел уху деревянной ложкой, скатерти и салфетки у него не было; на меня же он и не оглянулся. Это мне показалось несколько странным и любопытство мое удвоилось. Жена его спросила меня, кто я такой и когда я удовлетворил ее любопытство, он тотчас же встал и сказал, что давно обо мне наслышался и очень рад видеть меня. Я со своей стороны, высказав им несколько приветствий, начал описывать им, как мне нравится их местоположение и в особенности восхитительная гора! Жена же его, сидевшая на постели, вдруг самым громким голосом вскричала: Черт бы эту гору взял, взвалили бы ее тебе на шею! Я испугался и вообразил, не попал ли я к сумасшедшим? Мне казалось ненатуральным, чтобы на мое ласковое приветствие, вежливость отвечали мне так грубо и с каким-то ревом. Однако я вспомнил по рассказам других, что она и в большом обществе, когда жила в городе, не отличалась лучшим обращением, а потому я обратил все это в шутку и уверял, что действительно здесь хорошо и мало-помалу мы все-таки ознакомились.

Возвратясь в город, я узнал еще новое печальное известие: нашествие неприятеля на Москву. Это доставило мне много страданий, как о моем милом отечестве, так и о моих родных, у которых не было иного приюта, как только одна Москва. Страхи умножались, а отдаленность расстояния лишала меня возможности быть участником в разделении несчастий. Все будущее представлялось очень грустным и мрачным; почта еще не приходила из Москвы, и наши приятельские беседы стали [л. 18] чаще. Мы уже думали, что при несчастном случае можем и мы погибнуть, ибо что будет значить чиновник без начальства, а что будет значить начальник, когда здешний отчаянный народ узнает о перемене! Как в Сибири мы были безопасны от нашествия неприятеля в столицу, так ужасны могли быть последствия при изменениях в правлении. В такой тревоге прошла неделя, а на другой мы получили сведение, что Москва уже взята неприятелем, и мы совершенно упали духом. Служебные дела пришли в полный застой, и мы занимались единственно только одними известиями о ходе войны. Удивляло меня чувство некоторых ссыльных: они плакали, как о потере своей собственности и незаметно было даже и тени какого-либо духа возмущения ни в одном месте. Какая настала для нас радость и какое торжество, когда мы получили весть, что французы вышли из Москвы и ретировались обратно по своим кровавым следам! Мы ежеминутно оживали, воспрянули духом. Впрочем, чувство это известно всем любящим свою родину, свое отечество.

1813-й год