«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

Возвратясь домой и позанявшись несколько дней делами, нам стало свободнее, и я возымел желание побывать на горах, из которых вытекает целительная вода. Я уже говорил, что сопки гор выше облаков и любопытство влекло меня узнать состояние атмосферы на высоте, и я решился долезть туда насколько хватит силы. Ехать надо было лесом и так как здесь часто ловят беглых, каковых и при нас было поймано шестеро, то и нарядили для конвоя братских 15 человек, вооруженных стрелами и ружьями. Время было не жаркое и, кроме мошек, которые довольно-таки беспокоили, все-таки дорога была приятная. Верст 20-ть ехал я по степи верхом; множество попадалось лавы, вероятно, здесь когда-нибудь было извержение; переезжал в брод часто встречавшиеся ручейки и, забыв уже об опасности, с двумя только провожатыми далеко уехал вперед. Камни, попадавшиеся на дороге, так были хороши, что жаль было с ними [л. 20 об.] расставаться; набрать их с собой не было возможности. Горы становились ближе и начинался густой лес кедровника и лиственницы; лесом ехали около пяти верст и чем ехали дальше, тем более он увеличивался и сгущался. Подъехав к каким-то развалинам, я остановился; вижу род какого-то здания, овального, с разными гранями, очень правильными; рассматривая его, я нашел, что оно лито из известкового цемента и изображало ноздреватые каменья. Я обошел главный корпус и по бокам два поменьше; все это было или не докончено, или разрушено временем. Внизу одного из них – подземелье; вход в него остался еще заметен. Я велел отвалить глыбу этой массы, думал войти туда, но он уже так засорен был, что нельзя дальше и проползти было, однако ж видно было, что вход был обделан, так как арка его была из цельного камня. Расспрашивал у мунгал, нет ли по поводу этого строения какого-либо предания, но никто ничего не знал. Не проехали мы далее и полуверсты, как вдруг вижу, что над головою моею как будто висят горы; невдалеке юрта, по одну сторону – навес для лошадей, по другую – высокий деревянный крест, выкрашенный черною краскою в обделанном трехугольнике. Все это было сделано Горчаковым, он изредка наезжал туда. Хотя было уже поздно, однако я заметил тропинку, которая и привела меня к водопаду. Я подошел к бассейну, нарочно как бы сделанному для ванны, а от него вверх на гору к его истоку – картина восхитительная! Старая превысокая лиственница, уже засохшая, корень у ней разделился надвое, так что отверстие было аршина полтора; из него бьет вода и, соединяясь с другими истоками, наполняет бассейн. Я выпил в короткое время, не отходя, пять стаканов и не почувствовал никакой тяжести в желудке; она приятна и легка. Братские народы получали от нее исцеление, и они на этой лиственнице прибили бурхана, своего святого, и на ней же вырезан крестик. Пока я восхищался дикою природою послышалось несколько голосов. Это значило, что прибыла вся наша команда, а в том числе и мой товарищ. Братские начали раскладывать [л. 21] огни, и я стал бродить по всем местам, где только было возможно. Потом велел наносить валежнику к толстому засыхавшему дереву и зажег его, а сам, взобравшись на такую возвышенность, с которой вершина дерева равнялась моим ногам, уселся любоваться представившею мне внизу картиною природы, освещенною пламенем горевшего дерева. Между тем сельский мой повар занялся приготовлением для нас стола, для которого припасы были: баран, соль, вода и хлеб. Братские, пустивши лошадей, собирались тоже ужинать; для них приведен был бык, которого они и не замедлили освободить от кожи, нарезали мясо кусками, и одни из них бросали на угли, другие, воткнувши на лучину, держали над огнем, и едва только чуть запекалось, уже ели, а который разрезал мясо, тот за неимением времени приготовить для себя мясо и как бы упустить время, выбирал для себя тонкие кишечки и ел их почти сырые. Такая мерзость уничтожила весь мой аппетит. Потом собранною в бересту кровью, как бы десертом, немного запекши, окончили свою трапезу. Любопытствуя, сколько могут съесть 15 человек, я увидел в остатке только голову, ноги и нечищенные ребра. Не веря своим глазам, я спросил, нет ли, не осталось ли у них спрятанного мяса. Они уверили меня, что более ничего нет и что и удивляться-то тут нечему, так как братские могут прожить, не евши, дня по четыре, но зато, когда случается иметь много провизии, то едят необычайно много и наедаются до того, что уже становятся не только неспособны к какой-либо работе, но даже и к обыкновенным телодвижениям. Надо прибавить, что за их трапезой не было ни соли, ни хлеба.