Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Для исследователя фильм Пырьева порой ценен не тем, что в нем есть, а тем, чего в нем нет. К примеру, в фильме отсутствует сцена унижения штабс-капитана Снегирева и его сына Илюши, серьезно дискредитирующая Митю Карамазова. В первой серии полностью изменена сцена с избиением Митей лакея Григория (актер В. М. Колпаков). В романе Достоевского Григорий унижен и шокирован поведением барина, о котором когда-то преданно заботился [См. Акад. ПСС, XIV, 129]. В фильме же сцена с Григорием решена почти комически и не имеет никакого самостоятельного значения: он просто затворяет двери за Смердяковым, Алешей и Иваном, когда они уносят ослабевшего от коньяка и побоев Федора Павловича, а потом уходит, прикладывая к лицу платок и повторяя: «Вот разбойник! Вот разбойник!» В результате этот эпизод становится простым завершением сцены с очередным Митиным буйством.

Фраза Пырьева о «необъятном стремлении жить» почти дословно воспроизводит слова Ивана в книге:

Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого <…>. Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике [Там же, 209].

Характер Ивана преображен Пырьевым не так сильно, как характер Мити. Значительно сокращена сцена их с Алешей беседы в трактире, исключена поэма о Великом инквизиторе. Можно сказать, что в характерах Мити и Ивана подчеркивается общность духовного пути: от искушения страстями и своеволием к страшному раскаянию и поиску искупления. Одной из наиболее интригующих купюр в экранизации становится исключение фрагмента главки «Бунт». Из рассуждений Ивана Пырьев убрал те фразы, которые говорят о вине и ответственности всего человечества. После того как Иван Карамазов произносит: «По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо» [Акад. ПСС, XIV, 216], немедленно следует рассказ о мальчике, растерзанном собаками335. У Достоевского фраза о невозможности Христовой любви возникает в контексте рассуждений Ивана о невозможности любви человека к своему ближнему, о непонятности идеи сострадания и жертвенности. Страдание девочки, запертой образованными родителями в отхожем месте, не упоминается, но упоминается страдание крестьянской семьи от потерявшего человеческий облик генерала. Классово окрашенное страдание разоблачает фальшивую гармонию Божьего мира. При этом Пырьев сохранил в картине вопрос Ивана о возможности осчастливить человечество, замучив только одного ребенка. Рискнем предположить, что отказ от упоминания «слезинки ребенка» был мотивирован еще и желанием освободить сцену от клишированной, идеологически нагруженной фразы, которую вдобавок пришлось бы вырывать из первоначального контекста – ведь другие «анекдотики» Ивана Карамазова угрожали цельности пырьевской трактовки сцены.

Из кинокритиков на обильные сокращения обратила внимание Л. В. Погожева, главный редактор журнала «Искусство кино» и один из ключевых киноведов и организаторов киноведения и кинокритики оттепельной эпохи336. Правда, для Погожевой сокращения сцен Достоевского – просто доказательство того, что создатели фильма не вполне справились с материалом. Вновь обращают на себя внимание чеканные формулировки:

Из нескольких новелл о страданиях детей оставлена одна. Правда, сильнейшая. Самая страшная <…>. В этой новелле воплощено многое – кошмар крепостничества, предвидение звериного облика фашизма и современного разгула садизма, чудовищной жестокости в буржуазном мире337.