Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Слезинка, слезы… Уму непостижимо! Жуткое дело. Умоляю тебя, не вздумай говорить о какой-то мифической своей вине следователю, запутаешь все и не будешь ни на секунду понят. Ты как-то упрекал меня в том, что я считаю искусство параллельной жизнью, выше реальности. Но ты-то, ты, бывший командир взвода разведки, вся грудь в орденах, ты-то, суровый реалист, не окажись современным донкихотом… рыцарем печального образа от вселенского чувства!349

«Достоевский» пафос бондаревского повествования существенно страдает из‐за того, что до конца «Игры» остается непонятным, что же именно произошло со Скворцовой, что именно пытается выяснить следователь и в чем заключается принятие Крымовым на себя вселенской вины, – ведь, в отличие от героев Достоевского, он не идет в тюрьму, не оговаривает себя, не делает публичных признаний, а продолжает работать над картиной и рассуждать о вечных вопросах, пока, наконец, не умирает. В целом можно сказать, что роман Бондарева является развернутой иллюстрацией к его же статье 1971 года «Обнаженная огромность страстей», где возможность любого рода исторической или социальной оценки Достоевского демонстративно отвергалась. Взамен Бондарев создавал романтический образ абсолютного гения, неподвластного суду критики, беспощадно исследующего добро и зло, крайности человеческой натуры350.

В финале фильма, придуманного у Бондарева Гричмаром, последнее существо, уцелевшее в огне ядерной войны, – одинокая черепаха – уныло ползет к пересохшему мировому океану и умирает. В разных сценах и диалогах «Игры» Бондарев сполна отдал дань главному коллективному страху эпохи – страху планетарного атомного конфликта. Тема ядерного разоружения стала одной из наиболее обсуждаемых в период перестройки. В 1987 году по первой программе Центрального телевидения были показаны одна за другой американская и советская постапокалиптические драмы: «На следующий день» (1983) Николаса Мейера и «Письма мертвого человека» (1986) Константина Лопушанского. Сегодняшнему российскому телезрителю сложно представить себе подобное расписание, но окончание работы над советской картиной практически совпало по времени с катастрофой на Чернобыльской атомной станции – подобные темы отвечали злободневным дискуссиям и страхам. Достоевский в картине Лопушанского явственно не присутствует, однако сам сюжет фильма может быть прочитан как развернутая манифестация высказывания о слезинке ребенка. Дети в «Письмах мертвого человека» пребывают по большей части не в слезах, а в оцепенении или сосредоточенном отчаянии, но они – главные жертвы пережитого планетой ядерного катаклизма, их молчаливое страдание – главная улика, главное свидетельство несостоятельности прежнего пути человеческого рода. В финале фильма дети покидают относительно безопасный бункер и уходят в неизвестность. В небольшой заметке для журнала «Юность» исполнитель главной роли профессора Ларсена Ролан Быков писал:

…когда меня спрашивают, куда же отправляются в фильме дети, ведь везде война, я не устаю отвечать: они идут к вам, к зрителю, к людям, правительствам и парламентам, они идут за спасением, они несут наши письма – письма мертвых к живым351.

Востребованная тема провоцировала размышления о преобразовании литературных форм, причем даже у авторов условно консервативного направления. Так, А. П. Ланщиков в 1988 году прогнозировал: