Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

– …Не хочу обижать твои религиозные чувства, Джон, но неужто человека выдумал потерявший разум бог? <…> в наш век дьявол взял да и посмеялся над богом и гомо сапиенсом: вынул, а может, купил у него душу и подменил ее, понимаешь, Джон? Вместо духа вложил роскошнейший телевизор и противозачаточные таблетки, гарантирующие девицам и добрым молодцам свободу345.

– Блага нет в Штатах, – сказал сумрачно Гричмар. – Блага нет и в России, потому что нет пока искупления. История России – трагедия. <…> Уничтожен… почти уничтожен дух русского народа. Нет религии. <…> Я считаю себя по происхождению американцем, по национальности русским. <…> Я плохой хранитель традиции, но, кроме Иисуса, в моем детстве были еще два бога – Гоголь и Достоевский. Я люблю старую Россию. Я ищу в ней русскую цивилизацию, а чаще всего встречаю европейское. <…> У вас все меньше становится русского, Вячеслав. <…> Англосаксы исповедуют кальвинистскую философию земной удачи, а Россия была сильна духовной жизнью…346

В другой сцене Крымов сообщает своему американскому собеседнику:

Руси уже нет. А Россия – самая неожиданная страна. И такой второй нет в природе. Если уж кто спасет заблудшую цивилизацию, так это опять же Россия. Как во вторую мировую войну. Как? Не знаю. И через сколько лет – не знаю. И какими жертвами – не знаю. Но, может быть, в ней запрограммирована совесть всего мира. Может быть… Америке этого не дано. Там разврат духа уже произошел. И заключено полное соглашение с дьяволом…347

После этих слов американец заходит в православный храм и молится о спасении мира. Сам Крымов в поисках натуры для одной из своих картин на вертолете прилетает к месту предполагаемой гибели протопопа Аввакума, на Пустозерское городище. Очевидной отсылкой к творчеству Достоевского является помещение в центр повествования детективной интриги, предполагаемого преступления. Впрочем, сам Крымов соотносит себя не столько с Достоевским, сколько сразу со всем, что было великого в человеческой культуре: регулярно перечитывает и обдумывает дневники Льва Толстого, размышляет о Сервантесе и миссии русской интеллигенции. Горячо поддерживает Крымова его друг, тоже кинорежиссер Стишов. Ключевой посыл Бондарева достаточно прозрачен: Скворцову убивает сама современность с ее духовным ядом. Смысловой кульминацией романа становится сцена, в которой Крымов решает взять на себя личную ответственность за гибель актрисы, даже если это обернется уголовным делом. «Слезинка ребенка… помнишь? – обращается он к Стишову. – Поэтому мы все виноваты. За слезинку ребенка, без вины пролитую. Мы все, кто еще способен чувствовать. Иначе никто ничего не стоит»348. Стишов пытается образумить Крымова, но его возражения больше похожи на речь к юбилею самого Юрия Бондарева: