Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

В 1970‐е годы силу набирает «классикоцентричное» прочтение Достоевского. Литературоведы старой закалки, призывавшие, как М. С. Гус, к исторически и социально конкретным трактовкам его произведений338, оставались в меньшинстве. Подобный разворот, безусловно, был продиктован магистральной тенденцией своего времени: к русской литературной классике обращались как к хранилищу «вечных ценностей» и источнику культурной легитимности339. 21 декабря 1977 года во время дискуссии «Классика и мы» в Центральном доме литераторов поэт Вячеслав Куприянов произнесет знаменательную фразу: «Классика теперь, как этика, – свод нравственных правил». В ответ на нее раздается реплика из зала: «Классика вместо Библии!»340 Полемическое прочтение «Братьев Карамазовых» уступает место прочтению канонизирующему. Так, об универсализме и даже мистериальности «Братьев Карамазовых» в 1981 году пишут философ Р. А. Гальцева и известный критик И. Б. Роднянская341. А. Н. Дмитриев склоняется к описанию этой трансформации достоеведения как продолжения закономерного процесса эрозии марксистской идеологии. К концу перестройки «…отсылка к слезинке ребенка, казалось, перечеркнула все семидесятилетние усилия по строительству социалистического хрустального дворца»342.

К середине 1980‐х относится, возможно, одна из наиболее амбициозных и странных попыток воплотить господствовавшие нарративы о Достоевском и русской литературной классике как таковой в оригинальной фабуле. Речь идет о романе Ю. В. Бондарева «Игра», опубликованном в январском и февральском номерах «Нового мира» за 1985 год. Роман вызвал бурные споры в печати, не утихавшие больше года. Некоторые критики (И. А. Дедков, В. П. Некрасов) намекали на то, что роман целенаправленно продвигался ангажированной прессой и советской издательской машиной, в то время как восторженный тон отзывов о книге и ее тиражи далеко не соответствуют художественному уровню текста343. В 1987 году роман был инсценирован в Малом театре (главную роль сыграл один из ведущих актеров труппы Ю. М. Соломин). Приведем выразительную характеристику книги в дневнике журналиста Л. Г. Кокотова (запись 14 февраля 1985 года):

Прочел новый роман Бондарева «Игра». Какой винегрет из Толстого, Достоевского, а сын главного героя, как мне, малоискушенному читателю, показалось, списан из романа «Приглашение к казни» американо-русского писателя Набокова344.

При всей субъективности и пристрастности такая оценка может быть признана достаточно точной. С известной долей полемичности роман Бондарева можно было бы определить как классический, но с тем важным уточнением, что «классический» будет означать «подражающий всем классическим романам одновременно», либо «сознательно ориентированный на стереотип русского классического романа», либо «сознательно сконструированный как роман, который должен быть признан классическим». Фабула «Игры» имеет мало общего с фабулами произведений Достоевского. Главный герой – в прошлом храбрый фронтовик, а ныне гениальный кинорежиссер Крымов, снимающий новую картину о проблемах современной молодежи. На главную роль Крымов приглашает непрофессиональную актрису Скворцову, юную танцовщицу, оставившую балет из‐за травмы. Взаимоотношения пожилого семьянина Крымова и Скворцовой застывают на полпути между дружбой и любовью. Крымов искренне верит в талант и духовные качества своей избранницы. Однако зависть остальных участников кинопроизводства и грязные слухи об отношениях с режиссером картины доводят девушку до отчаяния. В один из съемочных дней она погибает при загадочных обстоятельствах. Картина остается без главной героини, на студию приходят следователи, Крымову грозит отстранение от работы, а возможно, суд. В романе есть и параллельные сюжетные линии, в частности старые счеты Крымова с директором картины – его бывшим подчиненным во фронтовой разведке. Другой важный персонаж повествования – приятель Крымова Гричмар, американский кинорежиссер и продюсер с русскими корнями. Гричмар прилетает в Москву, чтобы уговорить Крымова снять фильм о моральной деградации человечества и близости ядерного апокалипсиса, но советский художник отказывается от такого предложения. В целом Бондарев старательно варьирует темы, типажи и мотивы Достоевского на протяжении всей книги. Своеобразный треугольник между Крымовым, Скворцовой и его женой чем-то напоминает треугольник из «Белых ночей», директор картины Молочков – вариация «подпольного человека» и Смердякова. Есть и обязательные разговоры о «проклятых вопросах», которые ведут между собой за выпивкой Крымов и Гричмар: